Белый цвет дара. К юбилею Мастера

О психологе, художнике-графике и живописце, педагоге Александре Александровиче Мелик-Пашаеве, который 9 июля встречает свое 85-летие, можно говорить много. И все равно — всего не выговоришь. За его интеллигентной скромностью и деликатностью, самоограничением от соблазнов энтропии смыслов («утонченность» и есть свобода от смыслового хаоса), почти аскетизмом скрывается аристократизм духа, души и мысли, немыслимый, по нынешним временам, простирается уникальный личностно-профессиональный космос. Погрузиться в него можно через тексты Александра Александровича и удивительные формы работы с детьми, которые он создает. В них открывается его кредо мыслителя и художника в психологии.

Я остановлюсь лишь на некоторых ходах мысли А.А.Мелик-Пашаева в качестве психолога-теоретика. А прослеживать эти ходы — особое наслаждение, и радость — совпадать с ними в принципиальных пунктах.

Истина, Добро и Красота — не только отметки вершин человеческого в человеке, но и меры его глубин. Своеобразие психологии человека в том, что вершины и глубины, «вершки» и «корешки» в ней совпадают, как ни в одной сфере гуманитаристики. Поэтому она, по необходимости, является вершинно-глубинной наукой. Л.С. Выготский щедро отдал «глубины» психоанализу, закрепив за собой право исследовать «вершины». Но это может быть понято лишь в контексте его исторического спора с Фрейдом. А ведь то же искусство (Красота) есть, по Выготскому, глубоко интимное переживание одного человека, подаренное другим людям, человечеству, — универсально обобщенный аффект. Аффект, ставший переживанием, которое способно вызвать сопереживание. В этом обобщении люди разных времен и культур, не знакомые друг с другом, друг друга узнают и находят повод для общения через творение художника. Подарить свою неповторимую эмоцию людям, человечеству как всеобщее чувство, вызвав сопереживание внутри него, которое превратится в «значащее переживание» (Ф.В. Басин) каждого, в факт самоотношения — в этом и состоит дар художника.

Только ли художника? Искусство — это возделывание поля сопереживания, «эстетическая обработка» которого не является этапом художественного процесса, она в нем изначальна. Пушкин — не только в строках, но и в своей влюбленности Пушкин, влюбленности, о которой читатель, конечно, узнает из строк и которую через строки (и между!) переживает. Но Пушкин, влюбляясь, не приспосабливается к ожиданиям читателя (хотя, разумеется, понимает, что «не продается вдохновенье, но можно рукопись продать»), он, и как поэт, и как влюбленный, живет «изнутри наружу». Стихи пишутся любовью, а не строчками. И влюбляют в себя — любовью: и авторской, и своей в кого-то или во что-то. И это главный дар. Об этом Александр Александрович: «Ребенок, родившийся человек — это сгусток «внутренней активности души», как мой любимый Зеньковский говорил, общего потенциала самореализации. И это единый исток всех видов одаренности. Ну, знаете, как белый луч все цвета в себе таит, преломляется в среде — и получается радуга. Вот так единый творческий потенциал в социокультурной среде, во всей совокупности условий, в которых живет человек, по-разному преломляется, избирает различные направления. Но в истоке они едины. Самое главное — чтобы ребенок получил этот опыт авторской самореализации. Чтобы, как один великий человек говорил, он научился “жить изнутри наружу”» [2, c. 8]. Именно эта «первоисточность» художественного дара объединяет, сплетает чувства людей в сопереживание, которое тоже приобретает вид «радуги».

«Работа подождет, пока вы показываете ребенку радугу. Но радуга не станет ждать, пока вы заняты работой» — афоризм Эрика Эриксона. И вправду, взрослый запоминается ребенку вместе с «радугами». Ребенок не может прожить без взрослого ни дня, но ждет его «от радуги к радуге». Особенно, если взрослый умеет их создавать. Есть такая работа — создавать радуги. Бесконечно разные души слетаются на белый цвет и свет, в котором таится неисчерпаемая полифония смыслов. Только тогда могут возникнуть значения, объединяющие людей в родовую общность. Но должен быть эталон такого цвета и источник такого света — его персонифицирует художник, любой творец, действующий индивидуально ради «всеобщего интереса» (говоря языком немецкой классической философии), пусть он об этом не догадывается. Человек, способный в своем творчестве вызвать сопереживание у тех, кто не знаком ни с ним, ни друг с другом, помочь по словам «организовать» каждому из них «встречу с собственным вечным Я», чтобы найти индивидуальный ответ на общий вечный вопрос, как жить, о чем говорит А.А. Мелик-Пашаев.

Не страшно ль, что актер проезжий этот
В фантазии для сочиненных чувств,
Так подчинил мечте свое сознанье,
Что сходит кровь со щек его, глаза
Туманят слезы, замирает голос
И облик каждой складкой говорит,
Что он живет! А для чего в итоге?
Из-за Гекубы!
Что он Гекубе? Что ему Гекуба?
А он рыдает. Что б он натворил,
Будь у него такой же повод к мести,
Как у меня? Он сцену б утопил
В потоке слез…

Это — Шекспир, Гамлет — об актере, прочитавшем монолог Энея о плаче Гекубы по убитому мужу, царю Трои Приаму. Актер оплакивает заодно и Приама?

А это Пушкин, «Элегия»:

Я жить хочу, чтоб мыслить и страдать;
И ведаю, мне будут наслажденья
Меж горестей, забот и треволненья:
Порой опять гармонией упьюсь,
Над вымыслом слезами обольюсь…

«Крокодиловы слезы» бывают только у животных. У них это рефлекторное выделение специальными железами жидкости для увлажнения и очистки глазной поверхности. Человеческие глаза тоже нуждаются в этом и потому увлажняются. Но глаза животного слезоточат, а глаза человека — оплакивают. Даже если плач не в голос, про себя, — он всегда плач по другому и по себе, как по другому, по его несчастьям, драмам, лишениям, проблемам. Это экспрессия обращенного (в смысле Ф.Т. Михайлова) переживания, которое может разделить с тобой другой, пусть и нет у него фактического повода-события. События нет — есть со-бытие. И очищение души (катарсис) в нем, душ, которые можно открыть друг другу. Это и есть реальный повод.

Дети часто плачут не потому, что больно, в потому, что обидно. Вырвалась из рук связка разноцветных шариков — можно купить новую, но ведь эту тебе в порядке чудесного сюрприза, неожиданно вручила вернувшаяся с работы мама. Малыш рыдает и перспектива замены не слишком успокаивает. Как, надо думать, и Таню, которая громко плачет у Агнии Барто, мыслью о непотопляемости мяча: одно дело любимый, возможно, мамой же подаренный, мячик в руках, а другое — где-то в реке. Он продолжит «жить», но пережить это не так-то легко. И горькие детские слезы не сразу просыхают, всхлипы утихают не в одночасье. В форме обращения к ближнему плач, точнее, его адресация, может приобрести черты намеренной экспрессии, где до неразличимости переплетено непроизвольное и произвольное и доминирует произвольная интенция. У К.И. Чуковского ребенок говорит, отстраняясь от взрослого: «Я плачу не тебе, я плачу бабе». «Манипулирование» взрослым? Несомненно: от бабушки можно получить какое-то особое успокоение. Но в этом «манипулировании», в хаосе слез и криков прорастает произвольное действие, которое инициирует и организует некий смысл. В переживании, по словам Александра Александровича, многое не только от чуда, но и от чудачества.

И тогда получается, что освоение культуры (это «свое» для А.А. Мелик-Пашаева — ключевое, смыслообразующее) вовсе не «перематывание» ее безличной формы в личную, как писал об этом выдающийся философ В.С. Библер, интерпретируя Гегеля и Выготского. В начале (на всех полюсах — творца и адресатов его творчества) была Личность и «личное». Для массы людей изобретение колеса было «личной проблемой», решение которой изменило жизнь человечества. Другое дело, что это стало возможным лишь в определенных исторических обстоятельствах, для изменения (а значит, по Марксу, и самоизменения) которых требуется совокупное личностное стремление и усилие. Интрапсихическое не возникает само по себе, чтобы превратиться в интерпсихическое, — это было бы мистикой. Оно формируется в поле сопереживания, которое мотивирует людей на содействие. И именно художник усиливает этот исторический мотив порой до экзистенциальной проблемы. Общественные значения приходят в жизнь через ворота смыслов. И абсолютно прав был А.Н. Леонтьев, в чем-то «поправляя» себя, когда писал, что есть сфера, в которой смыслы, как и значения (вместе со значениями), порождаются и существуют столь же объективно и транслируются от поколения к поколению, — это искусство. В конце жизни в нем восторжествовал ученик Л.С. Выготского.

Отсюда та бахтинская вненаходимость художника, которая так важна для А.А. Мелик-Пашаева. Уже индивидуальная память художника, как показывает он, совпадает с родовой. Будучи автобиографической (см. работы В.В. Нурковой и ее последователей, если брать отечественную психологическую традицию), она является исторической, а эстетическое чувство приобретает черты исторического. Вот вывод Александра Александровича: «Прошлое для художника, во всяком случае в моменты творчества, существует «здесь и сейчас». Он словно бы вспоминает самого себя как включенного и ответственного участника прошлого и как причастника его ценностных доминант, разделяющего его судьбу. Но он остается и человеком своего времени, он вненаходим этому (своему же!) прошлому и потому способен эстетически оформлять и завершать свои произведения, обращенные к зрителям-современникам. Можно сказать, он существует в том двойном хронотопе, о котором в ином контексте говорилось в начале статьи, только здесь это не патология, а высокая норма — проявление вневременной сущности человека» [2, c. 40].

Сейчас принято сетовать на то, что мы часто постигаем историю через великие литературные произведения, а все на самом деле было по-другому. А писатели, поэты, драматурги всегда что-то примысливают, придумывают, приукрашивают, идеализируют, героизируют. Толстой и вовсе писал «Войну и мир» через полвека после описываемых событий. Да, в событиях все по-другому, в истории всегда бывало всякое, одним белым цветом не выкрашенное. При этом вера в объективность, точнее, правдивость «исторических документов» — хроник, сводок, отчетов — поистине иррациональна. Их писали живые люди, движимые не только интересами объективности, у которых, к тому же, не было полвека на исторические рефлексии. А ведь действительная история человечества — это история его самосознания, история переосмысления, переживания, сопереживания того, что с ними закономерно случилось, которая предполагает те «коррективы», которые привносят художники. И они сообщают «большую психологическую правду» (А.Н. Леонтьев) о том, как люди сохраняли и развивали в себе человеческое, иногда в нечеловеческих условиях. Неслучайно лучшая (на мой непрофессиональный взгляд) отечественная история написана блестящим литературным языком Василием Осиповичем Ключевским, а его исторические портреты обладают художественной ценностью.

Курт Воннегут и Василий Шукшин независимо друг от друга сформулировали задачу литературы: бороться за человека, отстаивать его до того (это слова Воннегута), как он стал генералом или политиком. Да, история — борьба за человека, человеческое и человечное в человеке, в которой вначале побеждает в своем сознании художник. В литературоведении давно укоренилась точка зрения (не могу назвать, кто высказал ее первым, но сегодня аргументированно отстаивает профессор Е.В. Жаринов): известные эпосы создавались до того, как свершалось то, о чем они повествуют. А реальные исторические события уже выстраивались по их сценарию. Не оттуда ли «самосбывающиеся пророчества»? Нарративы вперед?

Но ведь художник действительно проделывает «работу переживания» (Ф.Е. Василюк) до нас и за нас, порой за сотни лет до нашего рождения и до того, как мы узнаем в ней себя, свои чувства, свое, как бы сказал Э.В. Ильенков, «самочувствие». Белый цвет дара, о котором говорит А.А. Мелик-Пашаев, кладовая цветов, сливающихся в радуги. Дара, который роднит художника и ребенка, в отличие от «специальных способностей», которые у них разнятся, несмотря на стремление форсировано наделить дитя художественными «компетенциями», против чего возражает Александр Александрович.

Что пожелать дорогому Мастеру в его День? Пусть дольше века вспыхивают его радуги, радуя взрослых и детей, и, конечно же, самого их творца!

Литература

1. А.А.Мелик-Пашаев: Опыт творчества универсален // Современное дошкольное образование. 2020. №6(102). С. 4–11.
2. Мелик-Пашаев А.А. Память художника // Культурно-историческая психология. 2006. Том 2. № 4. С. 36–41.