О возможном подходе к психологическому анализу ландшафта

В последнее время поиск межпредметных связей и междисциплинарных подходов формирует новые научные области и открывает перспективы для исследований. Так преодолеваются разрывы между гуманитарными и естественными науками, между академической наукой и практикой. Одной из таких областей является тема окружающей человека среды, окружающего пространства. О том, что данная сфера привлекает внимание исследователей, свидетельствуют проведенные конференции, выпущенные сборники, возникшие новые направления в культурологии, архитектуре, географии, психологии (Жизненное пространство…, 2020; Одушевленный ландшафт, 2021). Одной из главных проблем на пути конструктивного подхода к решению задач на стыке различных дисциплин, в том числе к изучению окружающего человека пространства, является разработка адекватной методологии исследования.

Окружающее человека пространство, наблюдаемый природный и не только природный, но и городской, индустриальный, культурный ландшафт может быть рассмотрен в характеристиках физического объекта, а также описан в категориях географических. Ландшафт может стать и объектом искусства, может быть оценен с точки зрения эстетики. Как видим, ландшафт в этих дисциплинах представляется как существующая независимо от сознания человека реальность, но и человек рассматривается как отдельная, самостоятельная и изъятая из своего жизненного пространства сущность. Затем, как правило, возникает вопрос о том, как эти реальности соотносятся друг с другом, как взаимодействуют.

Иной подход предлагает изначально рассматривать окружающее пространство и человека в некой целостности, как составляющие единство, подчеркивая, что не существует человека, живущего в неких абстрактных системах координат или некоего абстрактного субъекта вне конкретной среды обитания. В данной парадигме анализируется и описывается окружающее пространство, в том числе его визуальная сторона, с точки зрения потребностей человека и его актуальных жизненных задач, а сознание человека — в категориях пространственных и предметных. Нам представляется, что данная парадигма реализуется в психологической концепции К. Левина, в его представлениях о психологическом поле и жизненном пространстве. В феноменологической психологии мы также находим категорию жизненного мира, описывающую единство и первичность феномена нашего бытия. Однако описание жизненного мира в терминах переживания, правда, и имеющего предметные коннотации, замыкает нас в пространство субъективности, лишая возможности понять, как развиваются феномены сознания из реальных жизненных потребностей и реализуемых человеком способов жизни.

Нам представляется продуктивным обращение к понятию деятельности и в целом к деятельностной методологии в психологии и антропологии. Деятельность как единица жизни характеризуется не только со стороны внутренних переживаний и субъективного образа мира, но и одновременно представляет собой реализацию жизненных отношений и потребностей. Возникающие противоречия между замыслом, проектом и его реализацией являются движущей силой деятельности человека, так же, как и противоречия мотивов, побуждений, целей требуют своего разрешения, изменения деятельности человека, преобразований и регуляции. Деятельность как активность человека — это, прежде всего, движение, мотивированное и целенаправленное, но это и всегда совместное действие, совместное приложение усилий и распределение задач.

Современная антропология обращается к деятельностным схемам и таким понятиям, как мотив, действие, решение и т. п. для описания жизни и миграционных процессов древних сообществ, формирования этносов, народов и государств. Так, А.В. Головнев, автор работы по антропологии движения, пишет: «Человек — плод движения и его генератор. С древности схемы мобильности наследуются и воспроизводятся, изменяясь и различаясь в течение жизни в зависимости от пола, статуса, темперамента, культурной традиции… Главным преимуществом ранних людей в биоценозе была не быстрота бега или ловкость лазания, а сложная пространственная стратегия. Изначально успехи активности движения людей зависели не столько от физических данных, сколько от искусства маневров и контроля над освоенной нишей. И впоследствии судьбы народов, государств и их вождей во многом предопределялись приемами освоения пространства — от локальной адаптации до геополитики» (Головнев, 2009, с. 11).

Далее автор рассматривает вопросы соотношения динамики и статики, в них он видит отражение процесса изменения образа жизни и развития цивилизации, понимание и переживание свободы и несвободы в разнообразных культурных формах: «Во многих культурах свобода динамики (прогулка, набег, путешествие) противопоставляется несвободе статики (тюрьма, осада, больничная койка)… Не исключено, что отмечаемое в истории постепенное замещение динамики статикой связано с ограничением свободы (например, женщин и невольников в оседлых поселениях), а выход на историческую сцену кочевников был в какой-то мере бунтом против оседания — несвободы» (Головнев, 2009, с. 11—12). Самым значимым и важным, но и трудноуловимым, оказывается момент перехода к движению, момент принятия решения, толчок от мотива к действию. Возникающие схемы взаимодействия с пространством воспроизводятся сообществом, этносом, народом, они становятся во многом основой их единства, культурного кода. Таким образом, в антропологии движения подчеркивается, что отношение к пространству (мобильность, миграция, оседлость) у того или иного народа определяется схемами деятельности, ее мотивами и ценностями, традицией и культурными сценариями.

Но обратимся к психологии. Проблема восприятия пространственных характеристик окружающей среды исследовалась давно. Это, прежде всего, изучение восприятия расстояния, а также феномена константности восприятия предметов, несмотря на их удаленность, а значит, уменьшение размеров отображения предмета на сетчатке глаза. Попытки объяснить феномены восприятия пространства привели к созданию Дж. Гибсоном новой теории восприятия, названной им экологической психологией (Гибсон, 1988).

Однако нам интересен тот уровень восприятия и отношения к окружающему ландшафту, который связан с деятельностью человека. Речь идет об образе окружающего пространства, а не только о чувственном аспекте восприятия. С этой точки зрения характер деятельности человека, его цели и задачи в данной конкретной ситуации или в данной конкретной местности задают особенности видения образа и той событийности, которая может в этом ландшафте разыграться. Чтобы проиллюстрировать данный подход, нужно проанализировать и описать, как один и тот же ландшафт, одна и та же местность по-разному воспринимается и открывает свои разные возможности при решении тех или иных задач, реализации тех или иных смыслов, т. е. образ местности меняется в зависимости от осуществляемой в ней деятельности.

Исследование К. Левина демонстрирует, как изменяется восприятие того же самого ландшафта в ситуации военных действий и в мирное время. Он указывает на появление направленности в общем образе ландшафта: «…для ландшафта мирного времени существенно, что он простирается до бесконечности во всех направлениях, хотя и может — в зависимости от строения и особенностей местности — простираться в разных направлениях неодинаково быстро и легко. Ландшафт “кругл”, он не имеет переда и зада» (Левин, 2001, с. 88). Однако К. Левин замечает, что складывается впечатление, что за линией фронта местность заканчивается, ландшафт туда не простирается: «…ландшафт в целом предстает перед нами направленным, у него есть “перед” и “зад”, причем “перед” и “зад”, не привязанные к нашему движению, а являющиеся устойчивыми свойствами самой местности… Местность предстает перед нами как имеющая “впереди” конец, за которым следует “ничто”» (Там же). К. Левин в военном ландшафте наряду с его направленностью выделяет его границу, а также его особую часть, называемую «позицией»: «Все, что находится между границей позиции и местности с одной стороны и передовыми окопами — с другой, несет на себе печать позиции. Вся эта зона складывается из хороших или плохих, оборудованных или естественных позиций артиллерии и пехоты, из складок местности, выступающих в качестве прикрытия, из хороших или плохих подходных путей для резервов пехоты и подвода боеприпасов. Даже относительно большие, нерасчлененные окопами части местности, которые сами по себе можно было бы назвать полем или лесом, уже не являются полями и лесами в смысле привычного ландшафта мирного времени, точно так же и деревни почти не сохраняют присущие им в другое время свойства. Все это целиком становится военными объектами…» (Левин, 2001, с. 90—91).

Эти примеры наглядно показывают, как видение ландшафта, его переживание и означивание определяются действиями человека в этом ландшафте, решаемыми задачами. В этом образе проявляется не случайность и субъективность видения, какие-то индивидуальные особенности, а субъектность восприятия, его пристрастность и осмысленная направленность, а также активное «вычерпывание» тех признаков и характеристик в окружающем пространстве, которые важны для осуществляемой деятельности, решаемой задачи.

Не менее важны и способы осуществления деятельности, каким способом и с каким телесным усилием достигается цель, преодолевается расстояние, осуществляется действие. Образ окружающего пространства существенно отличается в зависимости от телесных затрат. Так, если вы проделали пешком определенный путь или ходили, бегали и т. п. по определенному ландшафту, то переживание движения, мышечных усилий, телесных ощущений, тактильного контакта также становится частью образа данного пространства, входит в этот образ. Иное видение возникает, если вы неподвижно созерцаете пейзаж, простирающийся перед вами вид местности. Думаю, что путешествие по этой же местности в транспортном средстве изменит общее впечатление и образ ее восприятия, и другой образ возникнет в случае «путешествия» перед экраном телевизора. По мере уменьшения телесной включенности и двигательной активности уменьшается и переживание реальности происходящего и воспринимаемого.

Еще более существенно будет отличаться отношение к ландшафту в зависимости от того, какую роль выполняет эта земля в жизни человека: это земля, на которой человек живет и трудится, занимается хозяйством, связывает с ней свое будущее, это земля, на которой человек вырос, или вы чужой на этой земле, вам безразлична судьба этого ландшафта, этой земли, да и людей, на ней живущих. В первом случае земля становится своей, родной, святой, о ней говорят, как о матери, родине, отчем доме. В древности ритуалы скрепляли это единение человека со своей землей, и в результате возникала связь, которая осознавалась как кровная или как брачный союз. Земля дарила плоды, требовала заботы и защиты, давала жизненные и творческие силы. Связь со своей землей таинственна, потеря этой связи как бы обесточивала и иссушала душу. Типичные природные ландшафты и виды часто становятся символическими образами Родины, своей земли.

Не секрет, что современный человек теряет эту связь с землей. Жизнь в городе, изменение характера труда, ослабление социальных связей, социальная раздробленность, идеология индивидуализма и потребления, распространение интернета и использование виртуальных реальностей — этих факторов вполне достаточно, чтобы возникли серьезные психологические сдвиги в сознании человека, и привязанность к «своей земле» стала исчезать у какой-то группы людей. Современный человек часто гордится своей непривязанностью, мобильностью, способностью к быстрой смене места жительства, смене страны и т. п. Его существование сродни присутствию в интернете: он как будто находится везде и одновременно нигде, не прирастая сердцем и душой к какому-то месту, оставаясь туристом, путешественником, пользователем, съемщиком, арендатором и т. п.

Мы постарались показать, как характер деятельности человека, тип отношений, возникающий у человека с определенной местностью, землей, ландшафтом, определяет и образ этого пространства, как в этот образ входят значимые для выполняемой деятельности черты, как в него включается и переживание столкновения с этим пространством, его преодоления. Но можно посмотреть на проблему и с другой стороны: как окружающее пространство входит в образ «Я» человека, в образ его личности. Для этого рассмотрим, как трансформируется образ «Я», в том числе образ физического или телесного «Я», в процессе выполнения той или иной деятельности в конкретной ситуации и в конкретном пространстве.

Деятельность человека часто предполагает очень плотное взаимодействие с пространством, с окружающей средой, с определенным материалом. Это плотное взаимодействие требует особой психической ориентировки, настройки чувственности, особых телесных и двигательных навыков. Например, охотник, который идет через лес и прислушивается к каждому шороху и звуку: чувства его обострены, движения осторожны и по возможности бесшумны, он готов в любую минуту к действию, но может и замереть, затаиться. Фокус его внимания полностью обращен на окружающее пространство и события, происходящие в нем, он как будто слит с ним, всем своим существом, слухом, зрением, кожей, телом, ощущая малейшие изменения и идущие от него сигналы. Можно сказать, что психологические границы тела смещаются и включают окружающее человека пространство.

Этот феномен сродни описанному А.Н. Леонтьевым преобразованию чувствительности слепого, пользующегося тростью для ощупывания дороги. Автор задается вопросом: где находится орган чувств слепого, каковы его границы? И отвечает: на конце трости, она становится, по образному выражению, «щупом», выполняет функцию активного восприятия, туда смещены ощущения и образы окружающего мира (Леонтьев, 2020).

Выше мы обращались к работе К. Левина, посвященной военному ландшафту. Если попытаться описать образ тела или образ физического «Я» солдата на поле боя, то так же можно предположить, что его границы выходят за границы собственно тела, и солдат «физически» чувствует открытое и закрытое пространство, границы опасности и безопасности. К. Левин обозначает границу фронта как переживаемый край ландшафта, за которым простирается «ничто». Но возможно и другое переживание отнятой земли: как бы часть физического образа «Я» тогда оказывается захваченной, отторгнутой, она воспринимается как незатихающая боль, незаживающая рана.

Можно привести и другие примеры. Так, человек должен учитывать свойства поверхности, по которой он передвигается, особой включенности требуют сложные задачи, когда поверхность неустойчива, не дает опоры и т. п. Альпинист, покоряющий вершину, должен безошибочно определить крепость каждого уступа или выступа, на который он опирается или с помощью которого удерживается на скале. Это чувство полного слияния со скалой, особое восприятие в момент восхождения описано многими альпинистами. Но и у гребца, плывущего в лодке, изменяется образ своего «Я», ведь его переживание «себя» начинает включать не только орудие — весло, которым он пользуется, но и колебания, ход лодки, ее скольжение по поверхности воды и саму воду, ее плотность, силу ее сопротивления удару весла, течение.

Приведенные и многие другие примеры показывают, что природный ландшафт становится частью внутреннего опыта человека, границы этого опыта расширяются, и феноменологически (в переживании) расширяются границы тела человека, границы его сознания. Можно сказать, что образ тела человека или образ физического «Я» включает и образ окружающего пространства. Вполне обоснованным выглядит предположение, что данные механизмы лежат в основе формирования идентичности личности.

Однако наш анализ был бы существенно не полон, если бы мы не рассмотрели ситуации, в которых ландшафт выступает как особый предмет отношения, а не подчиненный решению тех или иных задач деятельности. Первично такое самостоятельное «лицо» ландшафт приобретает в экспрессивной установке сознания, когда мы воспринимаем окружающий мир как живое существо, как субъекта, способного также выразить к нам свое отношение. Э. Кассирер предложил понятие экспрессивной функции сознания как базовой установки, регулирующей восприятие «живого», имеющего свою «физиономию», свое выразительное лицо (Кассирер, 2002). По существу, он говорит о взаимодействии живых существ, субъектов, вступающих в общение.

Мысль Э. Кассирера состоит в том, что эта установка первична и в дальнейшем действует параллельно с познавательной или объективирующей установкой сознания. Прежде всего, она регулирует и предопределяет процессы общения, с помощью экспрессивного восприятия мы схватываем общее настроение, отношение к нам другого субъекта, понимаем характер взаимодействия и можем его изменять. Первичность этой установки можно проследить на уровне филогенеза, исторического генеза, онтогенеза. Так, мифологическое сознание является одним из проявлений экспрессивной установки, когда окружающий мир воспринимается как живой субъект, одушевленный и имеющий свой голос. Восприятие окружающего мира как живого также связано с тем, что в этом состоянии отсутствует жесткая граница между «мной» и «миром», отсутствует выделенность «Я» — наоборот, границы размыты и проходимы.

Без включения экспрессивного восприятия невозможно и художественное творчество, когда в окружающем мире угадываются выразительные формы, и с помощью изображения (ландшафта, пейзажа) передаются чувства и настроения, мысли и ценности. Для художественного эффекта важное значение приобретают визуальные характеристики местности: общий рельеф, перепады высоты, расстояние до линии горизонта, наличие выделяющихся объектов, уровень освещенности и др. Понятие живописности ландшафта отражает эти характеристики.

В этом ряду особое место занимает диалогическое отношение с окружающим миром, в которое человек вступает, созерцая природу. Это общение может приобретать разные формы: художественно-эстетические, религиозные, психолого-терапевтические, игровые и др. Важно, что при этом мы общаемся с миром как с живым, одухотворенным существом, прислушиваемся к его посланиям, к его голосу, вопрошаем, ищем ответы и подсказки. Современный человек, склонный психологизировать духовную и культурную реальности, скорее увидит в подобном взаимодействии, общении возможность самопознания или какого-то самовыражения.

Неслучайно появление психологических тренингов, проходящих как путешествие по определенной местности, использующих ее для организации тех или иных психологических «событий». Представляется, что здесь важно различать подход проективный, когда особенности восприятия ландшафта определяются актуализирующимися или напряженными, неудовлетворенными потребностями человека, и подход диалогический, при котором окружающая природа сохраняет свою субъектность, и человек старается расслышать ее независимый голос, понять ее жизнь, ее потребности и нужды, а подчас и увидеть себя другими глазами, в зеркале природы.

Литература

1. Гибсон Дж. Экологический подход к зрительному восприятию / Общ. ред. и вступ. ст. А.Д. Логвиненко. М.: Прогресс, 1988. 462 с.
2. Головнев А.В. Антропология движения: (древности Северной Евразии). Екатеринбург: Уральское отд. РАН; Волот, 2009. 496 с.
3. Жизненное пространство в психологии: Теория и феноменология: сборник статей / Под ред. Н.В. Гришиной, С.Н. Костроминой. СПб.: Изд-во С.-Петерб. университета, 2020. 532 с.
4. Кассирер Э. Философия символических форм. В 3 т. Т. 3: Феноменология познания. М., СПб.: Университетская книга, 2002. 398 с.
5. Левин К. Динамическая психология: Избранные труды / Под общ. ред. Д.А. Леонтьева и Е.Ю. Патяевой. М.: Смысл, 2001. 572 с.
6. Леонтьев А.Н. Проблемы развития психики. М.: Смысл, 2020. 526 с.
7. Одушевленный ландшафт / Ред.-сост. А.С. Белорусец, С.В. Березин. СПб.: Алетейя, 2021. 254 с.

Источник: Айламазьян А.М. О возможном подходе к психологическому анализу ландшафта // Синтез искусств: культурные практики рождения образа мира: материалы Всероссийской научно-практической конференции с международным участием, Москва, 29–30 ноября 2024: сборник статей. М.: Издательство Московского университета, 2025. С. 345 –352.