Переживание одиночества как пространство развития

Мы привыкли говорить об одиночестве как о дефиците, который нужно восполнить, или как о болезни, которую нужно лечить. Опираясь на собственные исследования и консультативную практику, а также на идеи Л.С. Выготского, Ф.Е. Василюка, И.С. Кона, А.В. Мудрика, В. Франкла и Д.А. Леонтьева, доктор психологических наук, профессор И.М. Слободчиков предлагает иной взгляд: одиночество — данность человеческого существования и внутреннее пространство, в котором личность собирает себя и становится индивидуальностью.

Ко мне на консультацию пришла мать с четырнадцатилетним сыном — и пришла с готовым диагнозом: «Он замкнулся. Сидит в комнате, дверь закрыта, ни с кем не разговаривает. Я боюсь, что у него это самое — одиночество». Мальчик всё время смотрел в пол, а когда мать вышла, сказал первое, что сказал за всю встречу: «Я не замкнулся. Мне просто надо, чтобы меня оставили в покое хотя бы на час. У меня нет ни одного часа в день, когда я один. Она заходит без стука».

В этой короткой сцене — весь сюжет статьи. Мать видит в закрытой двери симптом, сын — условие, без которого ему не справиться с тем, что с ним происходит. Взрослый боится одиночества ребёнка и именно поэтому отнимает у него уединение. И оба произносят одно и то же слово, имея в виду совершенно разные вещи.

Об одиночестве сегодня говорят почти исключительно на языке угрозы. По оценке Комиссии ВОЗ по социальным связям, одиночество затрагивает каждого шестого жителя планеты и связано более чем с 871 тысячей смертей в год [17]. Тревога обоснованна, но описывают эти цифры одиночество хроническое — ставшее состоянием, из которого человек не может выйти. Между тем есть и другое одиночество — то, без которого, как я убеждён после трёх десятилетий исследований и практики, не может состояться ни личность, ни тем более индивидуальность. Одиночество — не поломка, а данность: оно приходит вместе с сознанием, и вопрос не в том, как от него избавиться, а в том, что человек с ним делает.

Не дефицит, но работа

Западная наука об одиночестве, знакомая отечественному читателю прежде всего по сборнику «Лабиринты одиночества» [5], во многом исходила из модели дефицита. Одиночество понималось как нехватка социальных связей, как субъективный опыт, не совпадающий с объективной изоляцией, и как состояние, которое, в отличие от уединения, всегда сопровождается стрессом. Со вторым тезисом трудно спорить, с первым и третьим я не согласен. Если одиночество — дефицит, его лечат восполнением: больше общения, шире круг, новые знакомства. Практика же показывает, что круг расширяется, а одиночество остаётся — потому что, по точному слову одной из моих студенток, «общения много, а общности мало».

Картина меняется, если увидеть в одиночестве не нехватку, а переживание — в том строгом смысле, который придала этому слову отечественная психология. Л.С. Выготский называл переживание единицей, «в которой в неразложимом виде представлена, с одной стороны, среда, то, что переживается, <...> с другой стороны, представлено то, как я переживаю это» [3, с. 75–76]. У Ф.Е. Василюка переживание — это уже «особая деятельность, особая работа по перестройке психологического мира, направленная на установление смыслового соответствия между сознанием и бытием, общей целью которой является повышение осмысленности жизни» [2]. Переживание — не то, что с человеком случается, а то, что он делает, когда с ним что-то случилось.

Отсюда главный тезис моих исследований [10; 12; 13]: одиночество — не эмоция и не состояние (хотя в нём есть и то, и другое), а работа личности с тем, как меняется её место среди людей. Я рассматриваю переживание одиночества как сущностную характеристику личности — «то базовое переживание, которое сопровождает процесс личностного развития» и, сопрягаясь с самосознанием, рефлексией, оформлением «я», «прямо определяет характер развития личности и степень личностной зрелости» [12]. Как боль сопровождает рост, а не мешает ему, так одиночество сопровождает становление личности. Убрать его — значит остановить рост.

Два пятнадцатилетних подростка из моих исследований — назову их Димой и Катей — хорошо показывают, что это значит. Дима, «странный» для одноклассников, на вопрос анкеты, как часто он чувствует себя одиноким, ответил «постоянно» и приписал на полях: «но это нормально». Он много читал, писал программы, и его одиночество было непрерывным — и продуктивным. Катя, душа компании, поставила «редко», а через месяц позвонила на телефон доверия: «Как будто меня нет, я не могу одна». Её одиночество приходило укусами — после каждой вечеринки, — и от каждого укуса она бежала к новым людям. У Димы было переживание — долгая внутренняя работа со своей историей и оттенками; у Кати — только эмоция, которую она всякий раз гасила людьми. Я различаю здесь пере-живание — аффективный момент, когда одиночество осознаётся, — и про-живание, развёрнутое во времени, когда переживание углубляется и переходит в новые формы. Катя умела только первое, Дима давно владел вторым.

Четыре слова, которые путают

Одиночество — кристалл с многими гранями, окрасами и полюсами, универсальный феномен. Но чтобы увидеть в одиночестве пространство развития, нужно всё-таки развести понятия, которые в обыденной, а нередко и в профессиональной речи сливаются [11]. Уединение — одиночество, выбранное самим человеком и наполненное содержанием; его главные признаки — добровольность и обратимость. Изоляция — объективное отсутствие людей, о котором решили обстоятельства: болезнь, зимовка, больничная палата, чужой город. Отчуждение складывается в отношениях: люди рядом есть, но они чужие, и собственная жизнь остаётся неподтверждённой — не «я один», а «меня нет для них». Одиночество же — родовое понятие для всех трёх: ответ личности на то, что происходит с её местом среди людей. Его положительный полюс — уединённость, отрицательный — отчуждённость, и между ними человек движется порой за один вечер.

Образно говоря, уединение — комната с дверью, которую можно открыть изнутри; изоляция — комната, запертая снаружи; отчуждение — комната, полная людей, с которыми не о чем говорить. А чеховский Беликов, у которого наблюдалось «постоянное и непреодолимое стремление окружить себя оболочкой, создать себе, так сказать, футляр, который уединил бы его, защитил бы от внешних влияний», — это человек, запершийся изнутри и потерявший ключ, но продолжающий называть своё положение уединением.

Различение — не буквоедство, а первая диагностика, которую человек способен провести сам; от неё зависит, что делать: уединение нужно защищать, изоляцию — устранять, отчуждение — распутывать, восстанавливая общие смыслы. А одиночество — нужно проживать, и иных вариантов нет.

Открытие внутреннего мира

Одиночество сопровождает развитие на всех его этапах, но есть возраста, когда оно выходит на первый план, — отрочество и ранняя юность. «Ценнейшее психологическое приобретение ранней юности — открытие своего внутреннего мира», — писал И.С. Кон и сразу предупреждал, что открытие это не только радостное: «вместе с сознанием своей уникальности, неповторимости, непохожести на других приходит чувство одиночества» [4]. Юношеское «я» ещё расплывчато, оно переживается как смутное беспокойство или внутренняя пустота, и потому одновременно растут потребность в общении, его избирательность — и потребность в уединении.

Последнюю задолго до нынешних дискуссий исследовал А.В. Мудрик. В его работе о старшеклассниках, написанной ещё в 1974 году, уединение рассматривается как проявление «диалектического единства общения и обособления личности в обществе», а вывод сформулирован с точностью закона: «Потребность в уединении можно рассматривать как отражение определённой стадии развития личности, а реализацию этой потребности — как одно из условий её развития» [8, с. 45–46]. Мудрик описал целый ряд функций юношеского уединения — от когнитивной и рефлексивной до компенсаторной и «футурологической» — и тонко заметил, что взрослые, оставаясь наедине с собой, сбрасывают груз своих ролей, тогда как юноши, наоборот, «лишь в уединении и могут проигрывать те многочисленные роли и представлять себя в тех образах, которые им наиболее импонируют» [8, с. 47]. Отсутствие такой потребности, по Мудрику, говорит о том, что личность развивается недостаточно интенсивно для своего возраста, а её доминирование над потребностью в общении — «признак явно тревожный» [там же]. Позже, в теории социализации, эта мысль получила общую форму: эффективная социализация предполагает «определённый баланс приспособления и обособления», а обособление есть «процесс и результат становления человеческой индивидуальности» [7, с. 4–5].

Мои исследования 1992–2020 годов (около десяти с половиной тысяч подростков показали, насколько массово это переживание: две трети подростков (67%) переживали одиночество часто или постоянно; больше половины (58%) считали себя более одинокими, чем сверстники, — цифра арифметически невозможная и психологически совершенно точная: каждый уверен, что у других этого нет [10]. Если две трети переживают одиночество (фиксируя и называя его), часто это не эпидемия, а норма возраста — как ломающийся голос. Показательнее другая цифра: доля рефлексивных высказываний об одиночестве выросла с 3% у четырнадцатилетних до 39% у шестнадцатилетних. За два года каждый третий научился об одиночестве думать. Вот как это звучит в подростковом сочинении: «Одиночество — часть моего внутреннего мира; то, что помогает мне быть непохожим на всех. Одиночество — это то, чего я боюсь, хотя и понимаю, что каждый человек и через это должен проходить».

Поэтому я называл подростковое одиночество благой болью: оно — «предельно травматичное переживание», однако «при всей своей мучительности это благая боль, ибо она в конечном итоге предшествует развитию и действительному проявлению Личности» [10]. В отрочестве «детская» личность «разбирается», трансформируется, чтобы из её элементов собиралась новая, и переживание одиночества служит фоном, базой и обязательным условием этой перестройки. «Птица выбирается из яйца», — писал Г. Гессе в «Демиане», и вылупиться в скорлупе вдвоём нельзя.

Что превращает боль в ресурс

Сказанное — не романтизация одиночества: хроническое одиночество разрушительно. Вопрос в том, где проходит граница между одиночеством, которое строит, и одиночеством, которое разрушает. Мои данные позволяют ответить так: в положительном аспекте переживание одиночества связано с интеллектуализацией, то есть с осмыслением, а в отрицательном — с неотрефлексированной формой, которая имеет тенденцию к накоплению и фиксации в виде деструктивных состояний [10]. Решающий момент — то, что я называю полной вербализацией: смыкание аффективного и когнитивного компонентов, когда одиночество получает имя и становится предметом рефлексии. Именно с этого момента «процесс развития одиночества приобретает двуединый и двунаправленный характер», а человек «приобретает возможность управления собственным внутренним состоянием» [12]. До полной вербализации учить одиночеству нечему; после — можно и нужно.

Второй критерий прост и не требует шкал: при достаточном общении и включении в деятельность, результаты которой человека удовлетворяют, «проживание одиночества носит нормативный характер» [12]; при нарушении общения или деятельности оно приобретает черты патологического процесса. Подросток, который закрылся в комнате и пишет там роман, не нуждается в спасении; подросток, переставший и говорить, и делать, — нуждается. Тревожных признаков три: одиночество длится дольше повода, аффект закрепляется, деятельность прекращается. И главный сигнал — молчание. Нарочитое «мне это незнакомо» или шутовство — ещё шумные способы не говорить; настоящая беда тихая.

Типология Ф.Е. Василюка позволяет увидеть то же самое с другой стороны. Он описал четыре типа переживания, подчинённых разным принципам — удовольствия, реальности, ценности и творчества: если гедонистическое переживание «отвергает реальность, реалистическое безоговорочно принимает её, ценностное её идеально преображает, то творческое переживание строит (творит) новую жизненную реальность» [2]. Одиночество можно пережить любым из четырёх способов. Его можно заглушить — едой, сериалами, бесконечной лентой новостей, случайными связями. Можно с ним смириться: «так уж сложилось». Можно осмыслить и принять как часть своей истории. А можно превратить в мастерскую, где рождается новое — работа, решение, иное отношение к себе и к людям. Человек в критической ситуации, подчёркивал Василюк, не обречён на какой-то один путь, и «помочь ему избрать оптимальный путь — главная задача психологической помощи» [2].

В классическом американском исследовании К. Рубинстайн и Ф. Шейвера почти половина одиноких реагировала на одиночество «печальной пассивностью» (плакали, спали, ели, смотрели телевизор), около четверти — «активным уединением» (читали, писали, занимались музыкой, работали, гуляли), и лишь каждый восьмой шёл к людям [5]. Педагогика одиночества, если говорить совсем коротко, и состоит в том, чтобы помочь человеку перейти из первой группы во вторую.

Эмпирическую опору этой логике дали в своё время Д.А. Леонтьев и Е.Н. Осин, создавшие «Дифференциальный опросник переживания одиночества». В основе методики лежит модель, согласно которой «принятие одиночества как экзистенциального факта открывает человеку возможность ценить ситуации уединения и использовать их как ресурс для аутокоммуникации и личностного роста»; неприятие или страх одиночества, напротив, ведут к избеганию уединения и постоянному поиску контактов, «что становится избеганием встречи человека с самим собой и препятствием для личностного роста» [9, с. 55]. Одна из шкал опросника так и названа — «Позитивное одиночество»: она измеряет способность находить ресурс в уединении. Существенно, что переживание одиночества и отношение к нему измеряются здесь отдельно: человек может хорошо знать горечь одиночества — и при этом уметь им пользоваться. Развивает не отсутствие боли, а способность с ней работать.

Важно и другое: способность быть одному рождается не в одиночестве. Д.В. Винникотт ещё в 1958 году назвал её одним из важнейших признаков эмоциональной зрелости и показал её парадоксальное происхождение: ребёнок учится быть один в присутствии другого — рядом с матерью, которая есть, но ничего от него не требует [16]. Уединение существует только на фоне связи, как отпуск — только на фоне работы. Одна из моих студенток сформулировала это точнее любого учебника: «Мне нравится бывать одной, но главное здесь, что я чётко знаю, что если я захочу, я всегда могу нарушить своё одиночество и “выйти из своей комнаты”. Мне важно знать, что у меня есть любимый и любящий тыл».

Смысл, который находят в одиночку

Самый глубокий слой проблемы открывает экзистенциальная традиция, и здесь для меня ключевая фигура — Виктор Франкл, которого русскому читателю во многом открыл Д.А. Леонтьев [15]. Франкл настаивал: смысл нельзя выдумать, его можно только найти — и найти его может только сам человек, потому что каждый уникален и каждая жизненная ситуация неповторима. Д.А. Леонтьев, развивая отечественную психологию смысла, показал, что смысл всегда есть отношение — события, предмета, действия к жизни конкретного человека [6], а значит, его невозможно получить из чужих рук. В этом — экзистенциальное ядро одиночества. Никто не найдёт мой смысл за меня, как никто не проживёт за меня мою жизнь. Одиночество в этом измерении — оборотная сторона ответственности.

Франкл различал три пути к смыслу: через созидание, через переживание (любви, красоты, встречи) и через позицию, которую человек занимает по отношению к тому, что изменить невозможно. Все три, как мне кажется, проходят через одиночество. Созидание требует мастерской — того уединения, без которого, по признанию девяти из десяти опрошенных мной студентов-гуманитариев, творчество практически невозможно. Подлинная встреча предполагает двоих отдельных, а не растворённых друг в друге. А позиция по отношению к неизменяемому — страданию, утрате, болезни — занимается в той последней точке, где человек один на один с обстоятельствами; свободу выбирать своё отношение к ним Франкл называл последней из человеческих свобод [14]. Показательно, что в лагерных воспоминаниях Франкла узники тоскуют не только по близким, но и по возможности хотя бы ненадолго остаться наедине с собой: вынужденная скученность — не противоядие от одиночества, а ещё одна его форма.

Два понятия Франкла особенно помогают понять одиночество. Экзистенциальный вакуум — это одиночество, оставшееся без содержания: всё есть, но ничего не нужно; отсюда описанный им «воскресный невроз», накрывающий человека в выходной, когда стихает суета и обнаруживается пустота. Его не лечат увеличением числа контактов — его лечит появление «зачем». И гиперрефлексия: чрезмерное внимание к себе, которое само становится источником страдания. Франкл противопоставлял ей дерефлексию — переключение с себя на дело, на другого, на мир, — исходя из того, что человек находит себя, лишь выходя за собственные пределы. Это важное уточнение к тезису об осмыслении: рефлексия развивает, только когда выводит наружу. Обратный случай описал Ф.М. Достоевский: человек из подполья двадцать лет только и делает, что осмысляет своё одиночество, — и с каждой мыслью уходит в подполье всё глубже. Продуктивное одиночество отличается от самоедства не количеством мыслей, а тем, ведут ли они к делу и к людям.

Педагогика одиночества

Если одиночество — пространство развития, задача взрослого — не изгнать человека из него и не оставить там одного, а помочь научиться в нём жить. Я называю это педагогикой одиночества и понимаю её не как программу, а как способ находиться рядом с человеком в тот момент, когда он один, — не занимая собой его одиночества и не оставляя его в нём без содержания.

На практике это означает несколько простых, но трудных вещей. Не лечить норму: подросток, которому объяснили, что его одиночество — проблема, начинает считать проблемой себя. Не отнимать нишу: закрытая дверь — не вызов, а условие роста, дневник — не улика, наушники — не бегство, пока их иногда снимают. Давать слова: на признание «мне одиноко» отвечать не «да ладно, у тебя же есть мы», а «расскажи, какое оно»; первая фраза закрывает разговор, вторая его начинает. Различать: уединение защищать, изоляцию устранять, отчуждение распутывать. И слышать молчание — потому что именно оно, а не жалобы, первым сообщает о том, что благая боль перестала быть благой.

За этими правилами стоит способность, которой можно и нужно учить — в семье, в школе, в психологической работе со взрослыми: способность быть одному. Я описываю её как совокупность шести умений: различать свои одиночества, называть их, выдерживать, наполнять содержанием, вовремя выходить к людям и уважать чужое уединение. Двадцатидвухлетняя студентка описала эту способность лучше любой схемы: после «трёхдневного марафона» общения ей нужен покой, но у такого позитивного одиночества «очень хрупкая граница» — можно провалиться в «воронку» самокопания. И она знает, когда пора выходить: «когда я чувствую, что моё временное одиночество больше не приносит пользы, и баланс нарушается, я понимаю, что пора выходить “из сумрака”. Мои баки заправлены нужным топливом». Никто её этому не учил. Значит, этому можно научиться.

Вместо заключения

Одиночество не проходит, как не проходит, к примеру, способность чувствовать. Сам термин «проходить» в данном случае бессмысленен, поскольку сей феномен иной природы. Оно меняется вместе с человеком, и в каждом новом цикле — переезд, утрата, возрастной кризис, болезнь — есть возможность прожить его лучше, чем в прошлый раз. Н.А. Бердяев недаром дал книге «Я и мир объектов» подзаголовок «Опыт философии одиночества и общения» [1]: одиночество и общение для него — не враги, а два момента одного движения личности. Где нет одиночества, там нет и «я», способного вступить в подлинное общение.

Мальчику (или девочке) в душе каждого из нас нужен не диагноз, а хотя бы час в день за «закрытой» дверью — и уверенность, что эту дверь можно открыть. В двух этих условиях — свободе уйти и возможности вернуться — по существу и заключено всё, что делает одиночество пространством развития.

Одиночество — данность. Станет ли оно для конкретного человека жуткой чащей или в хорошем смысле сказочным лесом, зависит от того, научился ли он ходить — проживать и был ли рядом тот, кто готов был стать ему спутником, не нарушая границ, не навязывая общение, но разделяя молчание.

Список использованных источников

1. Бердяев Н.А. Я и мир объектов: Опыт философии одиночества и общения. Париж: YMCA-Press, 1934.
2. Василюк Ф.Е. Психология переживания: анализ преодоления критических ситуаций. М.: Изд-во МГУ, 1984.
3. Выготский Л.С. Лекции по педологии. Ижевск: Удмуртский университет, 2001.
4. Кон И.С. Психология ранней юности. М.: Просвещение, 1989.
5. Лабиринты одиночества: пер. с англ. / сост., общ. ред. и предисл. Н.Е. Покровского. М.: Прогресс, 1989.
6. Леонтьев Д.А. Психология смысла: природа, строение и динамика смысловой реальности. 2-е изд., испр. М.: Смысл, 2003.
7. Мудрик А.В. Социализация как социально-психологический феномен // Социальная педагогика. 2016. № 1–2. С. 4–15.
8. Мудрик А.В. Уединение как одна из социальных потребностей раннего юношеского возраста [1974] // Социальная педагогика. 2016. № 1–2. С. 45–47.
9. Осин Е.Н., Леонтьев Д.А. Дифференциальный опросник переживания одиночества: структура и свойства // Психология. Журнал Высшей школы экономики. 2013. Т. 10, № 1. С. 55–81.
10. Слободчиков И.М. Одиночество личности: психологическая природа, феноменология, онтогенез: монография. М., 2005.
11. Слободчиков И.М. Отчуждение и одиночество: соотношение проблемных понятий // Развитие личности. 2006. № 3.
12. Слободчиков И.М. Переживание одиночества с позиций культурно-исторической психологии Л.С. Выготского // Вестник РГГУ. Серия: Психология. Педагогика. Образование. 2008. № 3. С. 32–42.
13. Слободчиков И.М. Теоретико-экспериментальное исследование феномена одиночества личности (на материале подросткового возраста): автореф. дис. … д-ра психол. наук. М., 2006.
14. Франкл В. Сказать жизни «Да!»: психолог в концлагере. М.: Смысл; Альпина нон-фикшн, 2009.
15. Франкл В. Человек в поисках смысла: сборник / общ. ред. Л.Я. Гозмана* и Д.А. Леонтьева; вступ. ст. Д.А. Леонтьева. М.: Прогресс, 1990.
16. Winnicott D.W. The capacity to be alone // International Journal of Psycho-Analysis. 1958. Vol. 39. P. 416–420.
17. World Health Organization. From loneliness to social connection: charting a path to healthier societies. Report of the WHO Commission on Social Connection. Geneva: WHO, 2025.

* Леонид Яковлевич Гозман включен в Реестр иностранных агентов на сайте Минюста России и в Перечень организаций и физических лиц, в отношении которых имеются сведения об их причастности к экстремистской деятельности или терроризму, на сайте Росфинмониторинга (прим. ред.).