Как рифмуются поэзия и психотерапия

Предлагаем вниманию читателей статью доктора медицинских наук В.Е. Кагана «Как рифмуются поэзия и психотерапия», созданную по материалам доклада на конференции «Поэзия и психиатрия».

***

Доктор психологических наук, профессор А.Г. Асмолов: «Счастлив, что читатели "Психологической газеты" увидят Мир Мастера в булгаковском смысле слова. В мире психологии личности глубокое погружение в философию, антропологию и аксиологию (науку о ценностях), этику и эстетику, литературу и поэтику приоткрывает путь к постижению тайн предназначения человека и великому искусству врачевания души. И неповторимое общение Виктора Кагана с Атлантами мировой поэзии и психотерапии — это неспешный диалог, вслушиваясь в который, ты ощущаешь, что поэт говорит с поэтами, психотерапевт — с другими великими психотерапевтами. И ты вдруг явственно слышишь слова Мастера, обращенные к истерзанному муками совести Пилату: "Свободен! Свободен! Он ждёт тебя…"».

***

В поэтической терапии поэзия занимает нас как средство и то, как оно может быть использовано в терапии. За многие годы практики у меня сложилось впечатление, что отношения психотерапии и поэзии этим не исчерпываются, что это отношения не Я-психотерапия — Оно-поэзия, а Я-психотерапия — Я-поэзия, что психотерапия и поэзия сродственны, сущностно связаны, онтологически созвучны, глубинно конвергентны. Задача этого рассуждения — сравнение психотерапии и поэзии как живых процессов смыслопорождения.

В европейской культуре под поэзией стали понимать стихотворные тексты в XVIII в., а психотерапия получила имя лишь в конце XIX в. Обратимся однако к известному по работам этнологов и антропологов далёкому прошлому. При этом мы оказываемся перед задачей увидеть мир и человека глазами его времени, в котором ещё нет ни поэзии, ни психотерапии как самостоятельных занятий, а есть прапоэзия, прапсихотерапия в структуре проживания и переживания. Стимулом и поддержкой в этом для меня являются «Антропология мифа», «Вероятностный мир» и другие работы Александра Лобока, протягивающего нить между фило- и онтогенезом речи — между Homo Habilis и сегодняшним детством, между довербальностью поэтического и поэзией. Сознание древних людей и ребенка до 5-7 лет удивительно похожи: абсолютность добра и зла, магическое мышление, анимизм и одушевление, эмоциональный синкретизм... Воображаемое и реальное, объективное и субъективное, тайное и явное, физическое и метафизическое, данное и заданное, существующее и сущее ещё не разделены — это первозданное единство с его креативностью развития и дифференциации.

На ранних этапах развития слово начинает существовать по крайней мере в трёх языках. В языке бытового общения слово — реакция и сигнал. В языке повествовательном слово естественно и страстно, в нём рождается поэтика (или оно рождается поэтикой) с её звукописью, метафоричностью и т.д. — «…когда метафора поднимает до членораздельного порыва растительные краски бытия…» (О. Мандельштам). Оно организует моменты и ситуации в пространстве-времени переживания. В языке обряда слово выходит в область трансцендентного — чтобы не только звучать, но и сбываться, оно подчинено особым правилам метрики, строфики, синтаксиса, стилистики, аранжировки, порядка слов.

В прапоэзии повествования, обряда и поэзии в современном её понимании слово не равно формально тому же слову в обыденном языке, хотя они и совпадают по форме. Из современности это может видеться как искусство: разгуливающий по небу бык — блестящая поэтическая метафора луны. Лунный серп напоминает рога пасущегося между звёзд быка; во многих древних религиях бык, Луна были символами жизненной силы, плодородия. Обращённые к высшим силам обряды (заклинание, молитва, тотемизм, колдовство, обряды очищения, целительные ритуалы …) требовали специально организованных речи, музыки, движения. Обрядово-ритуальная прапоэзия создавала общее переживание и передающиеся потомкам общие мифосемантические поля. Спустя тысячелетия Михаил Гаспаров скажет, что «стихи — это текст, ощущаемый как речь повышенной важности, рассчитанная на запоминание и повторение».

Можно перебросить мостик между обрядово-ритуальной прапоэзией и современной психотерапией: сеттинг, обстановка кабинета, терапевтическая речь и т.д. выводят терапевта и пациента из пространства-времени обыденной жизни в пространство-время психотерапии. Эта обрядовость первой усваивается при обучении психотерапии — как сесть, как сказать, где держать салфетки на случай слёз пациента … Каждый может припомнить это из своего опыта становления психотерапевтом. Главное не застревать на этой обрядовости, не сводить к ней терапию.

Поэзия хронологически предшествует психотерапии — она объединяет части бытия и представляет через малое образ целого, через постижимое — образ непостижимого. Целительство и растворённые в культуре психотехнологии не привлекали поэзию как инструмент, а рождались в бульоне поэтического и говорили на его языке. Ритуал не просто выражал, но и помогал формировать чувства или убеждения, человек не только произносил слова об исцелении, но сама церемония ритуала меняла восприятие болезни. Поэтическое выполняло множество функций — социальной практики, поддерживающей коллективную память и нормы поведения; религии, определяющей происхождение человека и его место в мире; психотерапии, помогающей переживать трудности; философии, отвечающей на вопросы о мире, жизни и смерти; искусства, создающего несводимые к только передаче информации вещи. Его символика, метафорика, ритм, ритуальность позволяли сделать переживаемым то, что нельзя предъявить как физический объект. Смерть не отменить, но можно включить в обряд. Страх не передать как вещь, но можно выразить в песне. Справедливость не потрогаешь, но можно разыграть в трагедии. Внутренний конфликт можно представить в образе или мифе. В поэтическом человек учился разделять внутренний мир с миром и другими людьми. Я бы сравнил поэтическое с корнем дерева, в котором не содержатся, но из которого берут начало ветви, листья, цветы, плоды. Поэзия вовсе не обязательно буквальное начало религии, философии, искусства, психотерапии в их сегодняшнем смысле. Она способ жизни, из которого вместе с другими способами могли развиваться разные культурные формы, которые, как и поэзия, работают с фундаментальной проблемой превращения человеческого опыта в форму, с которой можно что-то сделать. Но разве не этим занята психотерапия?

До XVI в. в европейской культуре человек определялся прежде всего через Бога, сословие, общину, церковный приход или монарха, был винтиком необозримого и непостижимого Божественного Космоса. Идентичность была реляционной — заданной отношениями: сын такого-то отца, слуга такого-то короля, член такого-то цеха, житель такого-то города, прихожанин такой-то церкви, член такой-то общины и т.п. Эти характеристики были не признаками «Я», а составляющими самоё «Я». В XVII-XVIII в.в. происходит тектонический сдвиг от данности традиций и канонов к заданности личного опыта, от особи к особе со своим приватным «Я» человека. Декарт с его Cogito, ergo sum, введший понятие личностной идентичности и определивший «Я» через непрерывность памяти и сознания Локк и другие философы выразили осознание человеком своих идентичности, внутренней ценности и прав личности, автономности от Космоса, Бога и государства. Появляется внутреннее пространство личности — как пишет И.С. Кон, в европейских языках лишь в конце XVI-XVII в.в. возникают такие интроспективные слова как отвращение, неудовлетворённость, расстройство, интимность, чаще употребляется появившееся в эпоху Ренессанса слово личность и т.д., свидетельствуя о необходимости выражения внутренних состояний и переживаний. Поэзия в XVIII в. переходит от жёстких внешних канонов к уникальности индивидуального опыта, заявляют о себе предромантизм и сентиментализм (само слово сентиментальный вошло в европейские языки в этом веке). Поэты пишут теперь не о горе, радости, слезах и т.д., а о своём горе, своей радости, своих слезах… Человек с его интимными, личными, «маленькими» чувствами начинает находить место в искусстве и создавать язык для разговора о частных, приватных переживаниях. Другой стороной медали было то, что, переживая свою возрастающую автономность, человек оказывался лицом к лицу с неопределённостью и одиночеством.

В русский язык слово поэзия пришло из европейской литературной традиции. От прежней поэзии её отличала экзистенциализация — переход от заданного надличного предмета к личному опыту, мир становится значимым постольку, поскольку он переживается человеком: «Мир существует только для души человеческой» (В.А. Жуковский) — в ней мир обретает смысл. У Жуковского “Я” это уникальный внутренний мир, предмет поэзии — переживание; у Пушкина «Я» — существование в отношениях с миром; в более поздней лирике «Я» — проблема собственного существования.

Без всего этого психотерапия не могла бы возникнуть. Родившись как медицинский инструмент в конце XIX в. и узурпированная медициной она быстро стала выходить за её границы — из области лечения психических болезней в пространство душевной жизни. Исторически сначала человек осознавал, исследовал новое «Я» (философия), потом учился переживать и выражать это «Я» и говорить о нём (поэзия), а когда «Я» запуталось в самом себе, создал инструмент исследования и лечения «Я» (психотерапия). Психотерапия выкристаллизовывалась из культурно-религиозных психотехнологий в самостоятельную дисциплину, чтобы лечить «Я», родившееся в XVII и научившееся страдать в XVIII в.

Будучи сотворчеством терапевта и пациента, психотерапия, как и поэзия, отражает и конструирует реальность. Она не обязана превращать жизнь в красивую историю, но помогает вырваться из плена ограничивающего болезненного нарратива, как поэзия — не оказаться в ловушке окончательного объяснения. «В былые времена поэтика определяла границы дозволенного. Но современная поэзия вдохнула свободу в самую плоть языка. Поэзия … предстаёт как феномен свободы» (Г. Башляр).

Как член цехов психотерапевтов и литераторов, я не мог не обратить внимания на то, что психотерапия и поэзия в чём-то сущностно важном рифмуются. Олег Немиринский, говоря о структурной общности механизмов построения стихотворения и терапевтической сессии, называет присущую им внутреннюю противоречивость и парадоксальность; интенсивность, предельную выраженность переживания; игру контекстами и интимность отношений. Он пишет: «поэзия — это прилюдное выражение интимного … Наши клиенты приглашают нас в свой мир, и мы откликаемся, и таким образом создаётся пространство отношений <…> под “поэтической психотерапией” я имею в виду не оторванную от земли “возвышенность”, а такую точность слова, после которой слышна звенящая тишина паузы, той паузы, в которой происходит переживание образа».

Оставляя сейчас за скобками поэтику психотерапии, о которой я писал раньше¹, обратимся к нескольким ключевым моментам родства поэзии и психотерапии.

Цели

Цель поэзии — выразить невыразимый опыт — «использовать язык, чтобы выразить немоту» (Сьюзен Сонтаг), «членораздельно высказать то, что нечленораздельно выражает междометие, вскрик, слезы» (Поль Валери).

Цель психотерапии та же. Человек приходит с несказуемым переживанием, выражающим себя междометием, криком, слезами, болью, приходит, чтобы вы-дохнуть, вы-сказать, самому от себя услышать это ранее несказуемое.

Поэт и психотерапевт работают собой

Инструмент поэзии — поэт, он работает собой, руководствуясь внутренним слухом и пользуясь инструментами, названия которых ему могут быть неизвестны и неинтересны. Поэзия возникает там, где все средства версификации — не наряду со словом или рядом, но вместе с ним. Она возникает там, где автор не высказывает понятные вещи, но пытается, стремится понять, и результат предоставления словам свободы может оказаться неожиданным и удивительным для него самого.

Инструмент психотерапии — психотерапевт, он работает собой, руководствуясь переживанием и пользуясь техниками, о которых мог никогда не слышать. Психотерапия начинается там, где техники сливаются с контекстом диалога, живут в нём. Она возможна, когда терапевт действует не с высоты понятности, а стремится понимать и далеко не всегда может сказать, что из делаемого им действительно сработало.

Поэзия и психотерапия экзистенциальны — это деятельное переживание себя и мира в отношениях с собой и миром

Дмитрий Леонтьев обращает внимание на созвучность понимания поэзии как возвращения к себе из рассеяния и как собирания себя в точке здесь-и-теперь, с одной стороны, и ключевых понятий топологии пути М. Мамардашвили. Не всякая терапия — экзистенциальная терапия, но что не экзистенциально, то не психотерапия. С какими бы проблемами человек ни обращался к психотерапевту, за ними скрывается несказуемое чувство нарушения собирания себя, переживание «стеснённой в своей свободе жизни»² и одиночества перед лицом этого. Поэт с помощью Музы и пациент с помощью терапевта выполняют очень сходную работу.

Поэзия и психотерапия разворачиваются в особом состоянии сознания

Это может быть, как у Пушкина:

И забываю мир — и в сладкой тишине
Я сладко усыплён моим воображеньем,
И пробуждается поэзия во мне:

…

И мысли в голове волнуются в отваге,
И рифмы лёгкие навстречу им бегут,
И пальцы просятся к перу, перо к бумаге,
Минута — и стихи свободно потекут.

Или как у подманивавшего муз запахом гнилых яблок Шиллера. Ольга Седакова пишет: «Поэтическое вдохновение — это не буйство, это, наоборот, трезвение высочайшего порядка, глубокая тишина ума, в которой начинает слышаться то, чего в обычном шуме не услышать. Это переход сознания в режим чистого восприятия». Психотерапия, как и поэзия, живёт в пространстве-времени особого (изменённого/трансового) состояния сознания. В нём терапевт может быть одновременно максимально вовлечён в ситуацию и максимально отстранён от неё. В нём для терапевта и пациента открывается возможность Янусова мышления, допускающего истинность двух противоположных утверждений. Уилфред Бион говорит о нём у терапевта, как о состоянии без памяти и желания, как о ревери — состояния спокойной восприимчивости, открытости внутреннему потоку мыслей, образов, фантазий и чувств. Томас Огден вводит понятие «аналитического третьего» как особой реальности взаимодействия двух людей, не сводящейся к психике одного из них.

Реальность поэзии и психотерапии — переживание

И поэзия, и психотерапия действуют в обход обыденного, рассудочного сознания, в котором главную скрипку играют последовательность и причинность, разворачиваются в мире переживания, где царствуют синхронность и аналогия. Переживание субъективно и это — объективный факт. Выход за пределы обыденного в мир переживаний в психотерапии связан с тем, о чём говорит Татьяна Алексеева, говоря о поэзии: «Для стихов очень важна незавершённая и противоречивая реальность, “подвешенность” живущего и недопроявленность смысла. В такую реальность они вносят структуру и смысл, выстраивают отношение к ней. По строчкам стихов, как по лесенке, можно выбраться в иное состояние сознания — из трясины в ясность».

Метафоризация буквального и заземление метафоры

И в поэзии, и в психотерапии они как правая и левая рука у человека, гласные и согласные в речи. В метафоризации несказуемое переживание находит выражение, обретает образ и новый смысл — «метафора поднимает до членораздельного порыва растительные краски бытия» (О. Мандельштам). Заземление метафоры, конкретизация размытого, расплывчатого помогает этому смыслу обрести место в реальной жизни. Для меня Мастер метафоризции в поэзии — Осип Мандельштам, в психотерапии — Милтон Эриксон.

Поэзия и психотерапия — пути определённости в океане неопределённости

Лет шесть назад мы говорили о поэтике психотерапии с Римасом Кочюнасом, и он спросил, каково это быть психотерапевтом и поэтом. Тогда, помнится, я сказал о терапевтичности стихописания для меня самого. Сейчас я вижу родственное сходство психотерапии и поэзии, связанное с принятием неопределённости и превращением её в определённость стихотворения и психотерапии как явлений, создающих пространство креативной, мультипотенциальной неопределённости — не предложения или навязывания готового решения, а позволяющей выбирать свои пути свободы.

Д.А. Леонтьев в своей системной модели поэтического творчества и восприятия возражает против «привычного для массового сознания противопоставления поэзии и жизни <…> поэзия предстаёт как внутренняя деятельность по трансформации жизненного опыта». Она — возможность для восклицающего: «Читателя! Советчика! Врача! На лестнице колючей разговора б!» не «Скучно перешёптываться с соседом. Бесконечно нудно буравить собственную душу. Но обменяться сигналами с Марсом — задача, достойная лирики, уважающей собеседника и сознающей свою беспричинную правоту» (О. Мандельштам). Борис Пастернак: «В поэзии являет себя то мироздание, которое изгнано из обыденной жизни — или же мы в нашей обыденной жизни изгнаны из него». Ольга Седакова: «… стихи прежде всего освобождают человека из тюрьмы его обыденного опыта». Поэзия не про что, не для чего-то — она сама что. Психотерапия — для человека, про помощь ему изменяться, оставаясь собой. Я попытался показать, что это её для уходит корнями в поэтическое что.

Поэзия — праматерь психотерапии, наследующей всем её уровням. Психотерапевт может не быть, не обязан быть поэтом, но уйти от сродственности психотерапии с поэзией не может. «Poetry makes nothing happen» (W. Auden), однако «Поэзия является специфической активностью психотерапевта: слова терапевта являются словами поэтическими, словами, которые имеют тело, тактильными словами, которые могут прикасаться и преобразовывать» (Дж. Франчесетти). Психотерапевт не делает что-то с пациентом при помощи поэзии, а помогает организовать пространство встречи так, что пациент сам становится поэтом, а встреча — поэзией. И это то, почему поэзия и психотерапия, как бы они ни менялись, будут оставаться самими собой, не растворяясь одна в одной и не манипулируя друг другом.

В заключение — несколько стихотворений³, к которым обращаюсь в психотерапии не в порядке умышленного использования метода/техники с целью достижения некоего результата, а контекстуально-процессуально, когда стихотворение или строка приходят как бы сами собой в потоке диалога.

***

… Когда опустошит великий ветер
твой дом и сад, когда погибнут дети,
поляжет скот, и погорят хлеба,
и, головою покачав, судьба
сама своих деяний убоится,
и тонко в небе затоскует птица
по шаткому гнезду, кусту сирени,
по теплым трубам человечьих крыш…
поверженный, в чём ты найдешь опору,
не дав угаснуть разуму и взору?
Как устоишь?
А ты ведь устоишь.

Галина Гампер

***

Остатки песни тают тают
и растворяются в глуши
как будто птицы улетают,
а мне никак. И ни души.
Никто не ходит и не пишет.
Тропинка в травах — ни следа.
Никто не видит и не слышит,
и можно плакать без стыда,
уснуть, не каясь, не греша,
быть одному на свете белом
пока омытая душа
неслышно обрастает телом.

***

И собственной руки не вымолить у мрака.
Хоть режь её ножом — такая темнота.
Ни шороха. Ни зги. Ни шёпота. Ни знака.
Таращится в упор глухая слепота.

Я до утра кружил в полметре от дороги,
сбивая ноги в кровь. Шла горлом немота.
Я думал — если есть на самом деле боги,
то и они теперь не видят ни черта.

И жизнь была, как смерть. И петухи молчали.
И все концы сошлись в одном начале.
И взламывала грудь дурная духота.

И тут бы всё … Но добрая примета —
сквозь матовость предутреннего света,
дорога в красках палого листа.

***

не суди говорят и не будешь судим
я на кладбище старом брожу меж тенями
чёрный ангел прошепчет садись посидим
ангел белый иди не водись с падунами

ангел белый прошепчет прими и прости
ангел чёрный иди здесь не место надеждам
здесь синица души у свободы в горсти
свет по чёрным и тени по белым одеждам

на граните остатки затёршихся слов
лист кленовый с кровавой прожилкой
и забытый на столике спит часослов
с пересохшей в похмелье бутылкой

грай вороний шуршание сытых мышей
зарастают травой и грибами могилы
от могильных цветов на лотках торгашей
тянет духом безжизненной жизненной силы

и два ангела сопровождают в тиши
жизнь и смерть бережёт неотвязная вохра
чтобы не затянула пространство души
забуревшего времени охра

***

Дмитрию Леонтьеву

Когда смерть приходит в мою жизнь —
пока не за мной,
не говорите: «Не плачь!»,
не утешайте меня
сказками о жизни после жизни
и времени, которое лечит.
Не заставляйте меня говорить:
«Я любил» —
я люблю.
Не лечите меня от любви.
Радость моей любви сменилась болью,
но счастье любви со мной.
Не входите без стука,
не колотите в бубны пустых слов,
разгоняя свои страхи.
Не мешайте мне —
я учусь ходить по этой земле,
по этому городу,
по этой улице,
зная, что дверь уже не откроется,
навстречу мне не распахнутся глаза
и не протянутся руки.
Не мешайте, прошу вас, не мешайте —
я учусь говорить заново,
без отражения слов в глазах напротив,
слыша только их копошение в осипшем горле,
откуда они выходят беспомощные и слепые.
Пока беспомощные и слепые.
Они тычутся в жизнь растерянно и неловко,
словно котята, которым не в кого ткнуться носом.
Я научусь говорить.
Но сейчас я начинаюсь с нуля,
ещё не позволяя себе знать,
что буду ходить, говорить, смеяться,
как было вчера и позавчера, и всегда,
а зная лишь, что завтра будет иным.
Оставьте меня ...
Но, если вы можете просто посидеть рядом
и послушать, как растёт трава,
как скользит по щеке слеза,
как моя тень отмеряет время,
как я прорастаю сам из себя, —
просто помолчать и послушать, —
пожалуйста, не уходите.

Сноски и примечания