• Генеральный спонсор — «Иматон»

Скоро

21 ноября
Москва

Всероссийская научная конференция, посвященная 130-летию со дня рождения С.Л. Рубинштейна «Индивидуальное, национальное и глобальное в сознании современного человека: новые идеи, проблемы, научные направления»

Весь календарь

Клинический метод в изучении и разрешении межнациональных конфликтов (социально-историческая психиатрия)

/module/item/name

Не страшно быть опровергнутым,

странно быть непонятым.

И. Кант

Введение

В середине 90-х в процессе моей работы в составе миссии Фонда президента США Дж. Картера по урегулированию российско-эстонского конфликта в Нарве мой коллега и друг — известный американский психиатр и психоаналитик профессор Вамик Волкан, огорченный непримиримой позицией сторон, как-то сказал мне, что «все межнациональные конфликты развиваются по сценарию паранойи». Эта фраза каким-то образом «засела» во мне, но все не удавалось ее осмыслить и додумать, впрочем, как и отыскать ее развитие в работах В. Волкана. Тем не менее, исходно эта идея принадлежит ему.

Поскольку статья пишется не только для психопатологов, мне нужно хотя бы кратко и, по возможности, простым языком дать читателю некоторый минимум сведений о паранойе, а уже затем перейти к межнациональным конфликтам. При этом, чтобы избежать излишних эмоций (которые всегда — плохой советчик), я не буду апеллировать к российскому настоящему или прошлому, хотя примеров такого рода в отечественной истории более чем достаточно.

 

ЧАСТЬ I

Паранойя

Паранойя относится к моносимптоматическим психическим расстройствам, так как единственным ее проявлением является устойчивый и не изменяющийся бред. При этом ложные мысли и идеи пациента имеют обыденное содержание, то есть чаще всего отражают ситуации, встречающиеся в реальной жизни. Пациент считает, что его преследуют, обманывают, изменяют ему, пытаются унизить, подчеркнуть его неполноценность, отравить или заразить чем-либо или даже уничтожить. Встречается бред и «позитивной» окраски: пациент убежден в своей особой значимости или особой миссии, или любви к нему другого человека, как правило, занимающего высокое общественное положение (вплоть до Бога).

Характерная особенность: вне этого «узкосфокусированного» интеллектуального расстройства у пациента обычно нет никаких нарушений поведения, странностей или причудливостей (поэтому в качестве синонима иногда используется такое определение, как «интеллектуальная мономания»). В некоторых случаях бредовые состояния могут сопровождаться расстройствами настроения, однако продолжительность их и выраженность, как правило, не слишком велики и порой их трудно отличить от обычных эмоциональных спадов и подъемов, которые бывают у всех людей.

Никаких органических заболеваний или повреждений мозговой ткани, которые могли бы быть причиной расстройства, у таких пациентов не выявляется, впрочем, как и связи патологических нарушений с приемом алкоголя, наркотиков или других психоактивных вещества.

Генетический фактор расстройства также не установлен. И в настоящее время практически общепризнано, что основные причины бредовых расстройств относятся к психосоциальным, а главными провоцирующими моментами являются: психические травмы, особенно — случаи унижения, физического или психического насилия в прошлом (преимущественно — в детстве), жестокость и отсутствие заботы со стороны родителей, их чрезмерная требовательность к ребенку или ориентация его на непосильные достижения. В результате нормальное чувство базисного доверия1 не формируется, и такая личность оказывается исходно ориентированной на ощущение враждебности ближайшего окружения или всего мира, но в большинстве случаев выраженной патологии выявляются «особо опасные» лица или «специфические» для данного пациента группы лиц или зоны отношений, в том числе — к тем или иным представителям государственных структур или власти в целом.

1Поясним, что такое «базисное доверие». Еще на самом раннем (довербальном) уровне развития у ребенка бессознательно формируется особое отношение доверия к матери или той фигуре, которая ее заменяет в обеспечении питания младенца, заботы о нем и демонстрации любви к нему. Это самое первое и самое важное чувство, которое дает возможность ребенку чувствовать себя защищенным и находиться в состоянии относительного комфорта, когда мать рядом и нет ощущения голода, или испытывать первичный дискомфорт или «базисную тревогу» (ощущение беззащитности или угрозы существованию, символизируемые у младенца криками или плачем), когда мать удаляется или появляется чувство голода. В последующем, если чувство базисного доверия (благодаря «достаточно хорошей матери») было нормально развито, оно (по мере «расширения среды обитания» младенца) проецируется на дом ребенка, улицу ребенка, школу ребенка, город, а в зрелом возрасте - на все отношения, включая отношения к стране, президенту этой страны и т. д.

Манифестация расстройства обычно приходится на зрелый возраст с пиком в 40 лет, и затем оно имеет склонность к хроническому течению2.

2 То есть для «вызревания» патологии требуются десятилетия.

Фармакотерапия при этом страдании мало изменяет клиническую картину, а психотерапия всегда чрезвычайно затруднена из-за стойкого недоверия пациента ко всем и ко всему.

В таких случаях практически не наблюдается добровольного прихода пациента к психиатру или психотерапевту. Чаще всего это происходит (и то — далеко не всегда) по настоянию родных, а отношение к терапевту исходно носит изучающе-враждебный и конфронтационный характер. Госпитализация обычно бывает только принудительной, при проявлении склонности к насилию, в том числе — убийству других (и реже — себя), отказе от пищи (в связи со страхом отравления) и по другим подобным основаниям.

(...)

Промежуточный итог

Таким образом, если суммировать основные «препозиции», то есть особенности формирования, развития и течения паранойи, то можно выделить множество предрасполагающих и сопутствующих факторов, но ограничимся хотя бы несколькими, по нашему мнению, важнейшими:

1) в истории паранойяльного развития личности присутствует тяжелая психическая травма, как правило, связанная с унижением, при этом чаще — социально окрашенным, то есть — публичным унижением, унижением, о котором многие знают (а в восприятии самого пациента — знают все);

2) расстройство развивается в течение достаточно длительного периода времени (30–40 лет) и характеризуется появлением и «вызреванием» ложных идей и особенно часто — идей отношения;

3) вне этих идей и отношений никаких нарушений поведения, мышления и в эмоциональной сфере не наблюдается;

4) основные проявления расстройства обычно связаны с ощущением враждебности окружающих или всего мира, однако чаще выявляются «особо опасные лица» или «специфические» для данного пациента группы лиц;

5) для проявления расстройства в острой или хронической форме необходимы сопутствующие условия, в частности — дополнительный негативный аффект или комплекс действующих хронически негативных факторов, провоцирующих «препозицию», среди которых в качестве ведущих выделяются житейские трудности, неудачи и разочарования;

6) после развития расстройства все факты оцениваются и истолковываются исключительно с личной (ошибочной или ложной) точки зрения, в соответствии со сложившейся системой взглядов и опасений, при этом предположения постепенно превращаются в уверенность и затем в непоколебимую убежденность в своей правоте;

7) в ряде случаев расстройство сопровождается склонностью публично проповедовать свои (ошибочные) идеи и искать последователей, что при данном расстройстве довольно часто удается, особенно — при наличии факторов, способствующих психическому заражению окружающей популяции (присутствии в ней оснований для аналогичных чувств), и обычно проявляется в форме активного утверждения собственной правды перед лицом всего мира;

8) при наличии религиозной установки легко развиваются идеи избранности Богом и уверенности в своей мессианской роли, в сочетании с идеями внутренней гордости, бреда величия и даже самопожертвования во имя искупления или отмщения;

9) эта мессианская роль может приобретать самые жестокие формы реализации (включая серийные и массовые убийства ни в чем не повинных людей) при полном отсутствии чувства вины;

10) защитные реакции реализуются в форме проекции, при этом все негативное и отвратительное проецируется исключительно на реального или мнимого врага, даже если объективно он вообще не обладает всеми этими качествами или даже вообще отсутствует как таковой (то есть представлен только в психической реальности пациента). Благодаря механизму проекции представление «я его ненавижу» трансформируется в «он меня ненавидит», и агрессия получает «веское» психологическое обоснование.

 

ЧАСТЬ II. Социальная патология

В работе «Массовая психология и анализ человеческого “Я” Фрейд высказывает революционную, по сути, идею о необоснованности противопоставления индивидуальных и массовых психических феноменов и подчеркивает, что в этом противопоставлении «… многое из своей остроты при ближайшем рассмотрении теряет»3, в силу чего психология отдельной личности «…с самого начала является одновременно также и психологией социальной…»4. Одновременно Фрейд дополняет этот вывод тезисом о необходимости учета культурно-исторических аспектов, так как массовая психология должна рассматривать каждого отдельного человека не как самостоятельного субъекта, а «…как члена племени, народа, касты, сословия, институции…»4 и особо подчеркивает, что «в отличие от отдельного индивида масса (народ, племя) всегда более импульсивна, изменчива и возбудима…

3 Фрейд З. Массовая психология и анализ человеческого «Я» // Зигмунд Фрейд

4 «Я» и «Оно» — Труды разных лет. Тбилиси: Мерани, 1991. Т. 1. С. 72.

Импульсы, которым повинуется масса, могут быть, смотря по обстоятельствам, благородными или жестокими, героическими или трусливыми, но во всех случаях они столь повелительны, что не дают проявляться не только личному интересу, но даже инстинкту самосохранения… Она [масса] чувствует себя всемогущей, у индивида в массе исчезает понятие невозможного»5.

5Фрейд З. Массовая психология и анализ человеческого «Я» // Зигмунд Фрейд «Я» и «Оно» — Труды разных лет. Тбилиси: Мерани, 1991. Т. 1. С. 78.

В интересах наших дальнейших рассуждений позволим себе привести еще одну объемную цитату из той же работы: «Чувства массы всегда просты и весьма гиперболичны. Масса, таким образом, не знает ни сомнений, ни неуверенности! Масса немедленно доходит до крайности, высказанное подозрение сразу же превращается у нее в непоколебимую уверенность, зерно апатии — в дикую ненависть… Тот, кто хочет на нее влиять, не нуждается в логической проверке своей аргументации, ему подобает живописать ярчайшими красками, преувеличивать и всегда повторять то же самое»6.

6Фрейд З. Массовая психология и анализ человеческого «Я» // Зигмунд Фрейд «Я» и «Оно» — Труды разных лет. Тбилиси: Мерани, 1991. Т. 1. С. 79.

Содержание гипотезы

Мне нечего здесь дополнить, а все предлагаемое мной новое — заключается только в попытке распространить эту идею не только на психологию масс, но и на патологию масс, и с учетом предыдущего раздела, сформулировать представление, что при наличии в истории народа тяжелой психической травмы, связанной с массовым (национальным) унижением, через какой-то достаточно длительный период (десятилетия и даже столетия) могут «вызреть» те или иные ложные идеи (или идеи отношения), которые, при наличии сопутствующих условий (дополнительных негативных экономических, социальных или политических факторов), затем превращаются в непоколебимую убежденность конкретного народа или этнической группы в своей правоте, избранности Богом, а также — в особой мессианской роли в сочетании с идеями гордости, величия и самопожертвования во имя искупления или отмщения, при этом такая «мессианская роль» может приобретать самые жестокие формы реализации7.

7Те или иные массовые травмы имеются в истории почти всех народов, хотя нельзя не признать, что некоторым «повезло меньше». Отношение к этим травмам также сильно варьирует, и всегда определяется позицией государственной элиты, которая может как последовательно минимизировать их роль в национальном сознании, так и использовать как инструмент влияния в своих узкокорыстных (экономических или политических) целях.

Я понимаю, что это достаточно уязвимое предположение, и уверен в том, что оно будет подвергнуто критике, тем более что в нем легко угадывается конкретная феноменология. Но я все-таки пойду дальше и возьму на себя смелость распространить это предположение на все некогда гонимые, колониальные или полуколониальные народы, которым затем была дарована свобода, возможность вернуться на свою историческую родину и очень скоро ощутить себя на обочине истории и цивилизации8.

8 Более подробно об этом см.: Решетников М. М. Глобализация — самый общий взгляд; Исламское противостояние и проблема терроризма. (С. 292–332 настоящего издания.).

Я не вижу оснований отказаться от этой гипотезы, у которой имеется масса исторических подтверждений, начиная с библейских времен и до наших дней. А кроме того, я вовсе не собираюсь ограничиться этой констатацией, которая «со стороны» может показаться набором притянутых друг к другу «за уши» фактов и феноменов.

Понимающая психология

В этом разделе я еще раз обращусь к идеям, сформулированным в предшествующем разделе. Никто уже не оспаривает, что основы личности, ее отношений и установок закладываются в раннем детстве, где особую роль играют мифы, предания, традиции и культура, на основе которых формируются психологические идентификации. И эти идентификации всегда имеют национально-историческую окраску и специфику.

Основы понимающей психологии, как мне представляется, наиболее фундаментально были сформулированы Фрейдом и Ясперсом. Фрейд, в частности отмечал, что «идентификация представляет собой самую первоначальную форму эмоциональной связи» с отцом, матерью, родом, племенем, народом9.

9 Фрейд З. Массовая психология и анализ человеческого «Я» // Фрейд З. «Я» и «Оно» — Труды разных лет. Тбилиси: Мерани, 1991. Т. 1. С. 105.

Или, как писал об этом Карл Ясперс: «Каждый человек есть то, что он есть, только потому, что в свое время был заложен совершенно определенный исторический (то есть не просто общечеловеческий) фундамент»10.

10 Ясперс К. Общая психопатология. Пер. с нем. Л. Акопяна. М.: Практика, 1997. С. 851.

И далее Ясперс утверждает, что «реальная психическая жизнь [любого члена социума] немыслима вне традиций, передаваемых ему через ту человеческую общность, среди которой он живет», так как именно «в контексте традиции любая вещь или явление… обретает свой язык», при этом унаследованные через традиции признаки могут длительное время не проявляться, но затем, даже через несколько поколений, при воздействии способствующих условий они могут обнаружить себя во всей полноте. «В сфере наследственных связей ничто не забывается»11.

11Там же, с. 851.

Я еще раз повторю, что по мере возможности буду стараться не апеллировать здесь к конкретным примерам национального унижения, преследования или массового уничтожения представителей того или иного этноса или народа. Они хорошо известны.

Для каждого из этих народов это была, безусловно, мощная психическая травма, не оставившая интактным ни одного из представителей этноса. Здесь для меня наступает очень сложный момент, так как мне придется не раз обращаться к некоторым базисным понятиям психоанализа, подробное изложение которых потребовало бы десятков страниц. Поэтому, коечто я прошу уважаемого читателя принять на веру. Наша психика устроена так, что наиболее тяжелые, мучительные или непереносимые воспоминания вытесняются из сознания. Но когда мы говорим «вытесняются», это значит, что не произошло их естественного забывания, то есть во всех подобных случаях речь идет о том, что «и помнить невозможно, и забыть нельзя». И говорить об этом нельзя. И даже думать нельзя. Эти мучительные воспоминания актуально как бы (даже не «как бы», а реально) отсутствуют в сознании, но тем не менее определяют значительную часть поведенческих реакций и мотивов сознательной деятельности12, а применительно к большим массам людей — мифологию, литературу, искусство, политику, отношение к самим себе, своим лидерам, а также историческим обидчикам.

12 Фрейд З. Психопатология обыденной жизни // Фрейд З. Психология бессознательного: Сб. произведений под ред. М. Г. Ярошевского. М.: Просвещение, 1990. С. 255, 309.

Фрейд особенно отмечает, что при исследовании любых феноменов в жизни народов «приходится считаться с подобным мотивом, стремящимся вытравить воспоминания обо всем, что тягостно для национального чувства»13.

13Там же, с. 255.

Увы, чаще всего «вытравить» не удается, так как это не имеет никакого отношения к логике, а существует и действует исключительно в сфере иррационального14.

14 Я все-таки приведу один пример, который уже ни для кого не является травматичным. Это Германия после Первой мировой войны. Поражение было воспринято как ужасная национальная трагедия и национальное унижение. И именно эти настроения явились тем «питательным бульоном», на котором вырос вирус фашизма, поразивший практически всю нацию. Фашизм требовал реванша и призывал к «очищению от позора поражения», что находило живой отклик массовых национальных чувств. А еще совсем недавно сильное коммунистическое движение было обречено, так как провозглашало идеи пролетарского интернационализма и братства немецкого и французского рабочего — вчерашнего врага, насильника и победителя. И, в совокупности с другими, именно этот психологически фактор позволил Гитлеру (участнику и ветерану прошедшей войны) совершенно легально прийти к власти… Безусловно, что апелляция к национальным чувствам остается мощнейшим фактором и в современной политике.

Передача следующему поколению

Здесь мы обратимся к работам уже упомянутого вначале Вамика Волкана, в частности к его недавней статье «Травматизированные общества»15.

15Volkan V. Traumatized societies / In: Violence or Dialogue? Psychoanalytic Insight on Terror and Terrorism. London, International Psychoanalytic Association. Р. 217–237.

Волкан обращает внимание на то, что при исследованиях национальных аффектов и массовых психических травм (нанесенных враждебной группой) особое значение приобретают механизмы передачи следующему поколению. Например, уже в классических работах Анны Фрейд и Дороти Берлингем16 отмечалось, что если во время вражеских бомбардировок матери не проявляют беспокойства, то и их дети не реагируют на это тревогой и страхом.

16 Freud A., Burlingham D. War and Children. New York: International University Press, 1943.

Этот феномен получил наименование «текучести психических границ» между матерью и ребенком. После Второй мировой войны, в процессе коррекции психического статуса узников концлагерей, в том числе детей, было проведено множество исследований по изучению феномена «передачи следующему поколению». В частности, было установлено, что от родителей детям передается нечто большее, чем просто тревожность или другие аффекты депрессивного или маниакального характера. Дети выживших (после национальных трагедий) гораздо глубже идентифицируются с родителями, и проявляют признаки и симптомы, относящиеся к прошлым психическим содержаниям их родителей, и в целом — к прошлому (свидетелями которого они не были и быть не могли). Эта концепция «идентификации» хорошо известна как в психоанализе, так и за его пределами.

17Понятие «вложенных образов» достаточно многогранно. И здесь его необходимо немного пояснить и расширить. Общие темы унижения, оскорбления и обиды могут как бы отсутствовать в общественном сознании, но именно «как бы», так как они всплывают каждый раз, как только речь заходит об обидчике, но всплывают в «вытесненных», «модифицированных» формах. Например, когда унижение или пытки происходили в прошлом или, во всяком случае, не на глазах у детей, в традиционных патриархальных культурах отцы стараются «дистанцироваться» от воспоминаний о них, даже отрицать их, чтобы скрыть позор и избежать повторных переживаний унижения и стыда. Однако в отношении обидчика во всех случаях, когда для этого появляется малейшая возможность, проявляется общая тенденция: он характеризуется как плохой, ненадежный, гадкий, мерзкий, отвратительный, преступный и т. д. И в результате, несмотря на умолчание отцов, дети всегда тем или иным образом узнают о том, что произошло со старшим поколением.

В результате дети становятся носителями ущербного родительского образа («модифицированной» и даже «извращенной» Самости), хотя этот образ может существенно варьировать в зависимости от сопутствующих экономических, социальных и прочих условий.

Поскольку после массовой травмы (как правило, вызванной не отдельным индивидом, а большой враждебной группой) одно временно сотни, тысячи или даже миллионы индивидов вкладывают свои травматизированные образы в детей, то в итоге возникает кумулятивный эффект, который определяет психическое содержание идентичности большой группы. При этом все эти «вложенные образы» ассоциативно связаны с одним и тем же травматическим событием. А в связи с кумулятивным эффектом у каждого ребенка второго (после массовой травмы) поколения имеются общие связи с ментальным представлением травмы и аналогичные бессознательные задачи, связанные с необходимостью справляться с этим представлением. Сама же «общая задача» заключается в том, чтобы сохранить «память» о травме родителей, оплакать их утраты, отреагировать их унижение или (если первое не удается) отомстить за них. Это отреагирование может приобретать самые различные формы и реализоваться, например, в форме особых социальных и экономических достижений (Израиль), в виде оплакивания погибших в сочетании с признанием своей национальной вины (как это было после Второй мировой войны у немцев) или — опять же — в виде оплакивания, но уже в сочетании с массовым художественным творчеством, возвеличивающим подвиг народа и демонизирующим и одновременно «дезавуирующим» образ врага (как это было в Советском Союзе после Великой Отечественной войны). Но именно в результате такого оплакивания и символического отреагирования в конечном итоге становится возможным примирение и совместное возложение венков к памятникам погибших, например, российских и немецких солдат (которое впервые состоялось лишь через сорок лет после трагического противостояния народов).

Необходимо признать, что если следующее (за массовой травмой) поколение не может выполнить эту общую задачу (оплакивания, отреагирования и, таким образом, разрешения от бремени стыда и вины за произошедшее), она, как правило, переходит к третьему поколению и т. д. Кроме того, такая «передача следующим поколениям» создает мощную бессознательную связь между всеми членами большой группы (нации или этноса).

В зависимости от внешних обстоятельств (экономических, социальных или политических) эта общая задача может также трансформироваться от поколения к поколению. Например, в одном поколении она может заключаться в оплакивании травмы предков, чувстве стыда и осознании принесенной жертвы. В следующем поколении общая задача может выразиться в потребности мести за утраты и жертвы (хотя это и не единственные безальтернативные варианты). Однако какие бы формы ни приобретало проявление памяти о травме в последующих поколениях, основной (бессознательной) задачей остается сохранение ментального представления о трагедии предков, которое постоянно (на протяжении десятилетий и столетий) укрепляет особую идентичность той или иной (ранее подвергшейся массовой или исторической травматизации) большой группы. Вамик Волкан18 назвал такие ментальные представления «избранной травмой» большой группы19.

18 Volkan V. On “Chosen Trauma” // Jorn. “Mind and Human Interaction”, 1991. # 3. P. 13.

19 Например, для еврейского народа, подвергавшегося многовековым преследованиям, такой избранной травмой стал в ХХ веке Холокост, а связи Израиля с другими народами, странами и государствами во многом определяются отношением последних к этой избранной национальной травме всех евреев.

И в ситуациях, когда такой (травмированной) большой группе угрожает новый этнический, национальный, экономический, политический или религиозный кризис, ее лидеры (интуитивно или осознанно) обращаются именно к этой «избранной травме», обладающей особым потенциалом для достижения эмоциональной (национальной) консолидации большой группы (всегда гораздо более мощной, чем любая идеологическая).

Пример из «практики»

В качестве «отдаленного» примера можно привести события в Югославии перед первым постсоветским «конфликтом» между сербами и боснийскими мусульманами. Оказавшись в определенном смысле брошенными братьямиславянами в результате крушения социалистического лагеря, сербское массовое создание явилось наиболее демонстративным примером функционирования такой «избранной травмы». В 1998 году С. Милошевич и его окружение начинают активно пропагандировать и эксплуатировать негативную «память» об исторической битве в Косово между сербами и мусульманами. В результате огромная группа людей (мусульман), с которыми сербы относительно мирно жили, в том числе — как единый народ Югославии, на протяжении всех последних десятилетий, стали «виновниками» всех бед и «легитимной» мишенью ненависти сербов. Напомним, что битва в Косове состоялась 28 июня 1389 года (!). Через 600 с лишним лет после этой битвы, при поддержке официальных властей были эксгумированы останки легендарного сербского князя Лазаря, захваченного в плен и убитого при Косове. В течение года перед началом (тогда еще) «сербско-боснийской» резни (в отличие от нынешней — 2004 года — «албанско-сербской») гроб перевозили из одной сербской деревни в другую, и в каждой происходило нечто вроде церемонии погребения. Этот, казалось бы, безобидный «ритуал» вызвал «сдвиг во времени»: национальные чувства сербов начали действовать таким образом, как если бы Лазарь был убит вчера, а не 600 лет тому назад. Произошло то, что в психоанализе обычно определяется как «сгущение» чувств и времени в сочетании с регрессом к более ранним (в данном случае — исторически более ранним) видам отреагирования. Тревожность, вызванная текущими событиями, особенно в связи с экономической и политической нестабильностью, которая последовала за падением социалистического лагеря, перемешалась с памятью о прошлом и неотреагированной местью. В итоге боснийские мусульмане, а затем и албанцы (также мусульмане) стали восприниматься как виновники всех исторических бед сербов, что «легитимизировало» любые формы мести: сербы начали убивать, грабить, насиловать — практически с реальной средневековой жестокостью. В 2004 году тревожные взгляды снова обратились к Косово, где теперь реализовался обратный процесс20.

20Здесь уместно еще раз обратиться к проблеме идентификации. Дети, которым довелось быть свидетелями национального унижения родителей, в ряде случаев неосознанно начинают идентифицироваться с историческим «обидчиком» (например, по наблюдениям В. Волкана, кувейтские дети после иракской агрессии в процессе их игр нередко предпочитали идентифицироваться с Саддамом Хусейном). В психоанализе это получило наименование защитной «идентификации с агрессором», бессознательный смысл которой можно было бы сформулировать следующим образом: «Если я буду как обидчик (или — если я сам стану обидчиком), то меня не смогут обидеть!». Следующий шаг в такой патологической идентификации по «сценарию мужественности» обычно происходит уже в подростковом и юношеском возрасте: «Я должен вести себя как агрессор!». И в результате (при массовой травме) это может приводить к формированию банд подростков, демонстрирующих патологическую агрессивность, а также — к появлению новых видов преступления, которых в данной популяции практически не существовало ранее.

Я не буду приводить других примеров или проводить параллели. Они также достаточно очевидны.

О трансляции криминального опыта

Завершая этот раздел, еще раз повторю, что фактически ни разу не упомянув терроризм, но говоря именно о нем, я ни в коей мере не пытаюсь прямо или косвенно (объяснительно) оправдать его. Более того, я последовательно придерживаюсь принципа, что любой участник теракта должен быть вне закона. Мои цели принципиально иные — понять глубинные истоки насилия и найти пути, которые позволили бы лишить терроризм той социальной базы, где он последовательно черпает силы и сторонников. Моя цель — чтобы те мальчики и девочки, которые родились только сегодня или вчера или родятся завтра, к какой бы национальности или этносу они ни принадлежали, нашими общими усилиями могли быть ограждены от «трансляции» криминального и полукриминального опыта предшествующих поколений и не пополняли ряды террористов. Я уверен, что эта задача решаема, но никак не в результате «молниеносных» операций устрашения, за которыми скрывается та же «паранойя».

 

ЧАСТЬ III

Как бы действовал в такой ситуации психотерапевт?

Вначале я хотел бы снова обратиться к клинической ситуации — работе с пациентом, страдающим паранойей. При терапии такого пациента или даже просто «застревающей личности» в психотерапии всегда исходят из нескольких строгих правил. Терапевт никогда не спорит и вообще не конфронтирует с пациентом, а также не разубеждает его в ошибочности или ложности его идей. Поскольку эти идеи составляют «ядро» его психической реальности, любые попытки «объяснить» пациенту, что для его опасений или ненависти нет никаких причин, обречены на неудачу и утрату контакта. Пациент в этом случае столкнется только с еще одним случаем привычного для него непонимания. И в результате ложные идеи могут еще сильнее укорениться, так как пациент почувствует, что ему снова необходимо защищать или скрывать свои убеждения (что он, по сути, и делал весь предшествующий [дотерапевтический] период).

Одновременно с этим перед терапевтом стоит предельно трудная задача — ни в коем случае не притворяться, что ложные идеи пациента соответствуют действительности, так как главная (но очень отдаленная) задача терапии — восстановить более адекватное восприятие реальности. Поэтому идеи пациента принимаются достаточно нейтрально — как то, что действительно «может быть», как нечто реально «возможное», так как только в этом случае можно попытаться найти истоки бредовых идей и установить их взаимосвязь с индивидуальной историей развития, событиями жизни, отношениями, чувством вины, мотивациями и самооценкой пациента.

В процессе регулярных встреч целесообразно проявлять понимание и сочувствие, но лишь в отношении того, как трудно жить с такими идеями и таким нежеланием понять со стороны окружающих. И здесь нет никакой манипуляции. Ему действительно очень непросто жить с этим. И это нужно понять, принять и выражать сочувствие абсолютно искренне. Любая неискренность тут же будет обнаружена и обращена против терапевта и терапии. Главная задача терапевта — создание безопасной обстановки, где эти мрачные, грязные или даже человеконенавистнические идеи могут выражаться совершенно свободно. Увы, мы не знаем другого способа освобождения от однажды «вошедших» в сознание идей, иначе как через вербализацию или через их «выход» вместе с речью в сопровождении соответствующих им чувств. В свое время, распространив закон сохранения энергии на психику, Фрейд сделал важнейшее (затем многократно подтвержденное экспериментально) открытие: ни одно психическое содержание, попадая однажды в сознание, никогда не исчезает, а может лишь трансформироваться, в том числе — трансформироваться патологически.

Здесь мы должны вспомнить еще одно важное открытие Фрейда: сама бредовая система может быть «компромиссным» образованием, предназначенным для преодоления неизбывного чувства стыда, унижения или неполноценности. И в силу последних, иногда актуально вообще неосознаваемых пациентом чувств он всегда болезненно чувствителен к любым проявлениям пренебрежения, недоверия, неискренности или снисходительности. Особую значимость в работе с такими пациентами приобретает четкость выдерживания сеттинга (частоты и продолжительности встреч) терапевтом, а также надежность, деликатность и пунктуальность последнего во всех взаимоотношениях.

В подобных случаях от терапевта требуется огромное терпение и выдержка, так как медленное продвижение к тем глубинным и запретным переживаниям, которые спровоцировали страдание, может растянуться на годы. И лишь когда они будут самостоятельно осмыслены, приняты и поняты пациентом (когда бессознательные мотивы станут сознательными), лишь тогда у нас появится надежда на восстановление адекватного отношения к реальности. Многих пугает слово «годы». Но это все-таки — не вся жизнь, как это обычно бывает в подобных случаях (вне терапии).

Медикаментозная терапия здесь также возможна, но лишь с согласия пациента (на фоне уже установившихся доверительных отношений с терапевтом) и лишь как вспомогательное средство, так как она ничего не решает и имеет исключительно симптоматическую направленность: уменьшить общую тревожность, снизить раздражительность или агрессивность, нормализовать сон и т. д.

Это, конечно, очень схематично, примитивно, но мы не располагаем здесь достаточными возможностями для развернутого изложения терапевтической стратегии и тактики.

Надо отметить, что нередко такая терапевтическая помощь появляется слишком поздно — в тюремной клинике. И оказывается тюремным психологом или психиатром. А следовательно, фактически не оказывается, так как вышеупомянутые специалисты исходно рассматриваются пациентом как часть «карающей» (тюремной) системы. И даже когда пациент якобы идет «на контакт», его искренность и демонстрируемое доверие очень сомнительны. Система наказания — это всегда образ Мстителя, а ему нужен Спаситель. Попытки объединить Спасителя и Мстителя в одном лице всегда обречены на провал.

Терапевтические интервенции при массовой психической травме

Было бы ошибкой считать, что аналогичные подходы и техники могут использоваться при социальной терапии больших масс людей, подвергшихся психической травме. Они, безусловно, другие, но принципы и стратегии остаются теми же. Точно так же, как и при острой фазе клинического расстройства, терапевтические мероприятия при массовой психической травме откладываются до тех пор, пока не будет достигнута определенная степень безопасности: как для враждующих сторон, так и для специалистов по психическому здоровью. И не просто специалистов (как это происходит сейчас), а подготовленных именно для работы в условиях массовой психической травмы. В целом, следует признать, что все руководства по посттравматическим стрессовым расстройствам здесь мало что дают. Они готовились специалистами по работе с отдельными пострадавшими, а при переходе от понятия «личность» к понятию «масса» многие подходы и техники требуют существенного пересмотра и модификации.

Но, как и в случаях индивидуальной психической травмы, когда основное внимание вначале сосредоточивается на индивидуальной истории личности и «препозициях», сформировавшихся в весьма отдаленные периоды развития, точно так же при массовой психической травме все специалисты, привлекаемые к социальной терапии, должны быть глубоко осведомлены в вопросах тысячелетней истории народа (или этноса), его обычаях и традициях, мифологии, художественном и научном (особенно историческом) творчестве, знать его символический язык21, а также объективно ориентироваться в социальнополитических процессах предшествующих или сопутствующих актуализации последней психической травмы22

21В качестве примера можно напомнить, как незнание символического языка арабов поставило в весьма двусмысленное положение английского премьера Тони Блэра в процессе переговоров с Муамором Каддафи 27 марта 2004 года. Для тех, кто не знаком с этой ситуацией, напомним, что в процессе переговоров ливийский лидер сел вполоборота к своему гостю и положил ногу на ногу так, чтобы подошва его ботинка «смотрела» в лицо английскому премьеру. Блэр, по внешним признакам, чувствовал себя явно неуютно, но вряд ли понимал, что на символическом языке арабов демонстрация подошвы означает предельный уровень презрения. И этот последний смысл был тут же «прочтен» более искушенными свидетелями переговоров.

22 Более демонстративно это представлено, например, самим появлением понятия «конченные страны», то есть — не способные даже к простому воспроизводству высоких технологий и национальной научной элиты. Решетников М. М. Глобализация — самый общий взгляд; Исламское противостояние и проблема терроризма. (С. 292–332 настоящего издания).

Трудность заключается в том, что на первом этапе это всегда должны быть внешние специалисты, которые, естественно, исходно ничего вышеупомянутого не знают — они не жили среди этих людей и они не обладают какойлибо информацией, не знают, как распознать и как реагировать на те изменения и те социальные процессы, которые являются результатом травмы.

Мы впервые столкнулись с этим в Эстонии. И в соответствии с методикой, разработанной американскими коллегами из Фонда президента Джимми Картера, мы вначале работали отдельно с эстонцами и русскими. Но когда через некоторое время мы попытались объединить «умеренных» из обеих «враждебных» групп, эти умеренные тут же трансформировались в «непримиримых». Месяцы работы здесь явно недостаточны. И я не соглашусь с Вамиком Волканом23, когда он пишет об аналогичном опыте работы в Южной Осетии, что это реальный путь к успеху.

23 Volkan V. Traumatized societies. / In: Violence or Dialogue? Psychoanalytic Insighton Terror and Terrorism. — London, International Psychoanalytic Association. – pp. 217–237.

Это, по моим представлениям, лишь один из путей, так как ни у нас, в России, и нигде в мире нет такого количества специалистов, чтобы можно было вести психолого-политические диалоги в группах по 25–30 человек. Такие группы могут быть только «экспериментальными площадками» или «пилотными проектами», где отрабатываются основные направления социальной терапии, которые затем должны реализоваться только в форме активной государственной политики и терапевтически сбалансированного (я бы даже не побоялся дополнительного определения — массированного) информационного воздействия на население обеих враждующих сторон.

Тем не менее я снова вернусь к этому тезису: первично необходимо сформировать базисные группы из представителей обеих враждующих сторон (отдельно), при этом таких базисных групп должно быть несколько, различающихся по социальному статусу и возрасту (начиная от детей и кончая старшей возрастной группой). По мере развития групп, исследования откликов на травмы у обеих враждующих сторон и обсуждения актуальной ситуации, а также формирования относительно адекватного тестирования реальности базисные группы затем (через достаточно протяженный период времени) объединяются (с учетом того же принципа — социальной и возрастной идентичности).

В этих объединенных группах начинается работа, основанная на концепции «психополитического диалога», разработанного нашими американскими коллегами24 в процессе работы с парламентариями, политическими лидерами и другими группами влиятельных граждан травмированных (национальных или этнических) сообществ25.

24a) Apprey M. Heuristic steps for negotiating ethnonational conflicts: Vignettes from Estonia. — New Literary History: Journal of Theory and Interpretation, 1996, #27: 199–212.b) Volkan V. Bloodlines: From Ethnic Pride to Ethnic Terrorism. — New York: Farrar, Straus and Giroux, 1997. c) Volkan V. Das Versagen der Diplomatie: Zur Psychoanalyse nationaler, etnischer und religioser Konflikte. — Giessen: Psychosozial Verlag, 1999.

25 Эта методика также достаточно хорошо известна в групповом психоанализе и все шире применяется в современной аналитической конфликтологии

Основные направления работы включают: исследование этнических чувств (включая собственные чувства исследователей), изучение традиций и символических ритуалов оплакивания и отреагирования травмы (включая ее отмщение) с последующим переходом к дифференциации фантазийных ожиданий и восприятий врага от реалистических оценок и перспектив мирного сосуществования. Одной из существенных задач этого диалога является также дедемонизация врага26.

26Эта де-демонизация нередко реализуется в «автономном режиме», как защитный механизм, который нужно лишь «канализовать». В частности, во всех случаях подобных «случаях» мы неизбежно встречаемся с одним и тем же феноменом: пострадавшая большая группа (нация или этнос) по происшествии некоторого времени бессознательно старается «минимизировать преступного другого» (например, после терракта 11 сентября 2001 года врагами США вначале были все «арабские террористы», затем «исламские фундаменталисты», через некоторое время — просто «террористы», позднее — только «АльКаида», и в какой-то период времени врагами стали исключительно Саддам Хусейн и и Бен Ладен. Эта невротическая трансформация связана с хорошо известным в психоанализе феноменом «вторичной выгоды». Не вдаваясь с протяженное обоснование, отметим лишь, что в целом задача бессознательного «отыгрывания» в данном случае состоит в «минимизации» количества «плохих парней», при этом таким образом, чтобы они были соизмеримы жертве большой группы и достижимы для наказания (то есть, речь идет о «репарации» причиненного ущерба, которая может реализоваться как чисто психологически, так и физически — вплоть до войн).

Апеллируя к своему опыту работы в Южной Осетии, в одной из последних публикаций Вамик Волкан отмечает, что через пять лет еще рано говорить о достижении серьезного результата. И это удивительно, что он вообще говорит об этом «через пять лет», так как речь должна идти о периоде не менее 15–25 лет, когда произойдет смена поколений. Я не знаю, мыслит ли кто-либо в социальной политике такими категориями, как 15–25 лет, но это не вся жизнь для участников трагедии, а тем более не вся история народов, трагические конфликты которых нередко длятся с добиблейских времен. Изложенное выше, конечно же, очень схематично.

Но для начала достаточно этих принципов.

К сожалению, большинство (и не только тех, кто занимается социальной политикой) более озадачены «симптомами» или «борьбой с симптомами» и не склонны задумываться о самом «заболевании», которое постепенно разъедает ткань многих государств. И даже уже почти общепризнанные представления о том, что при появлении этнической, национальной или религиозной враждебности происходит модификация всего общества (или даже — всего мирового сообщества), никак не сказались на традиционных подходах к проблеме. В итоге прагматическое понимание сути и связи современных проблем с их историческими причинами все более утрачивается, и мы оказываемся в мире, который становится все более пугающим и непонятным. Тем не менее для меня совершенно очевидно, что попытки решить проблему исключительно силовыми методами никуда не ведут и лишь загоняют ее «внутрь» или пролонгируют ее латентный период на столетия, так как в этом случае мы боремся только со следствиями, а причины вражды и ненависти, так же как и системы массового рекрутирования террористов из травматизированных сообществ, остаются действующими.

Я хотел бы также особенно отметить, что традиционно воспринимаемый в обществе как уничижительный или обидный термин «паранойя» относится не только к какойто одной из враждующих сторон, которая поставляет террористов. В равной мере он применим и к тем обществам (этносам или государствам), которые действуют, по сути, в рамках тех же «парадигм» и теми же ме тодами в процессе их «операций возмездия».

О нашей обреченности

Здесь многое осталось недописанным и недодуманным. Попытка более или менее убедительно связать множество разрозненных знаний, понятий и подходов потребовала почти года работы. Но и сейчас я остаюсь в полной неуверенности, что мне удалось прояснить эти идеи и — что буду понят. Я еще могу отчасти претендовать на понимание коллег–психопатологов, но боюсь, что был недостаточно убедительным для тех, кто осуществляет те или иные социальные проекты, планирует и ведет переговорные процессы. Я уверен только в одном, что в нашем далеко не простом мире мы обречены не на эскалацию конфронтации, а на диалог и понимание.

30. 03. 04

Статья М.М. Решетникова приведена с сокращениями, полный текст Вы можете скачать в формате pdf

Решетников Михаил Михайловичпрезидент Европейской Конфедерации Психоаналитической Психотерапии-Россия, ректор ВЕИП, доктор психол. наук, Заслуженный деятель науки РФ, профессор, участник VIII Санкт-Петербургского саммита психологов (который состоится 1-3 июня) в числе основных докладчиков ключевой дискуссии «Российская идентичность и кризис цивилизации. Сможем ли мы сохранить свою дущу?» и дискуссии «Профессия «психолог-консультант»: границы ответственности, критерии успешности… Чем обогащает и чего лишает эта работа?»

 

Тематические материалы:

Мир и война: обращения, письма, отклики…

Опубликовано 18 марта 2014

Материалы по теме

Атака на ментальность: Украина в кабинете психоаналитика. Видеозапись доклада на 10-м Саммите психологов
19.07.2016
В Санкт-Петербурге состоятся лекции о том, как противостоять пропаганде
14.04.2015
Обращение программного комитета IX Санкт-Петербургского Саммита психологов
24.03.2015
Как уберечься от новой мировой войны?
28.07.2014
Семейные отношения с Крымом и информационные войны: взгляд психолога
26.03.2014
К докладу об атаке на ментальность. Аналитический очерк
19.07.2016
10-й Саммит психологов: ключевая роль помогающего специалиста в эпоху перемен
09.06.2016
«Психотерапия – своего рода танец»
27.05.2016
Обновления программы 10-го Саммита психологов: МК об украинских событиях, созависимости, суицидах
17.05.2016
«Людям нужно заново учиться общаться друг с другом»
18.08.2015
Дискуссия психологов «Что случилось? Что дальше? Что делать? Психологические аспекты»
15.06.2015
Россия и Украина. Психологический анализ феномена антируссизма
30.03.2015

Комментарии

Оставить комментарий

  • Генеральный спонсор — «Иматон»
20 ноября 2019 , среда

В этот день

Ольга Фридмановна Макарова празднует день рождения ― 67 лет! поздравить!

Ирина Олеговна Логинова празднует день рождения ― 49 лет! поздравить!

Ольга Марковна Любимова празднует день рождения ― 44 года! поздравить!

Скоро

21 ноября
Москва

Всероссийская научная конференция, посвященная 130-летию со дня рождения С.Л. Рубинштейна «Индивидуальное, национальное и глобальное в сознании современного человека: новые идеи, проблемы, научные направления»

Весь календарь
20 ноября 2019 , среда

В этот день

Ольга Фридмановна Макарова празднует день рождения ― 67 лет! поздравить!

Ирина Олеговна Логинова празднует день рождения ― 49 лет! поздравить!

Ольга Марковна Любимова празднует день рождения ― 44 года! поздравить!

Скоро

21 ноября
Москва

Всероссийская научная конференция, посвященная 130-летию со дня рождения С.Л. Рубинштейна «Индивидуальное, национальное и глобальное в сознании современного человека: новые идеи, проблемы, научные направления»

Весь календарь