«Психологическому институту нужна психологическая помощь». Только ли психологическая?

Прежде всего выражаю огромную благодарность Галине Анатольевне Цукерман за ее выступление в «Психологической газете» и одновременно самой газете за позицию реально свободной прессы. Положение дел в Психологическом институте, описанное Галиной Анатольевной, — лишь часть проблемной ситуации, и для ее понимания и оценки одной ностальгии по прошлым достижениям института маловато. Сегодняшняя картина жизни Института объемнее и «красочнее». Обозначу лишь самые выразительные ее моменты, по пунктам. И это не плач и не «заплачки», а факты, вызывающие не столько слезы, сколько крайнее недоумение, а порой и брезгливость.

1. С приходом новой администрации «реформирование» института началось с того, что из библиотеки, которую предшественники собирали, начиная с 1912 года, были удалены несколько тысяч томов художественной литературы. Мы узнали об этом post factum, хотя говорят, что некоторые авторитетные сотрудники института подписали согласие с таким предложением дирекции (но это доподлинно неизвестно). Между прочим, в библиотеке были и редкие издания, подаренные институту авторами. Книги ушли в неизвестном нам направлении: то ли в макулатуру, то ли в продажу, то ли просто выброшены. Объяснение сотрудников библиотеки: этими книгами мало пользовались. Возможно, это так — у каждой культурной семьи есть домашняя библиотека. Тем не менее художественной литературой пользовались, и не только для чтения, но и для разработки диагностических методик, экспериментальных школьных учебников. Извините за банальность, но я все-таки напомню, что у психологии и художественной литературы общие объект и предмет исследования — человек и его отношения с миром. Наконец, независимо от этого общего тезиса, фонд библиотеки — это достояние и имущество всего института; принимать такое решение без общего собрания института или хотя бы опроса всех (а не некоторых) его сотрудников некорректно, а точнее — незаконно. Комната, в которой выдавались книги, утратила свой прежний вид: исчезли зелень с окон, стенд, на котором выставлялись новинки, в том числе и издания сотрудников института, последние номера журналов.

2. Библиотека потеряла не только часть фонда, но и читальный зал — в нем мы работали с редкими книгами, которые не выдавались на дом. Там занимались и аспиранты. Там же был памятный уголок Анатолия Александровича Смирнова — его письменный стол, чернильный прибор, фото.

Из читального зала вынесены в цокольный этаж диссертации, защищенные в институте, пошивки журналов, другие источники. Сейчас они сложены стопками на полу в архиве, найти что-либо нужное невозможно. Нынешнее назначение прежнего читального зала нам не объяснили; по слухам, — это не то какая-то переговорная комната, не то помещение для приема VIP-персон. Напомню, что институт в свое время принимал Ж. Пиаже, Дж. Брунера, К.Р. Роджерса, Г.Ю. Айзенка, Й. Ломпшера, и для них не требовалось очищать читальный зал от книг и читателей.

3. Изменился и в целом внутренний облик института. Из зала заседаний, называемого в институте Малым практикумом, исчезли барельефы с изображением лиц прежних директоров института Г.И. Челпанова, А.А. Смирнова, В.В. Давыдова. Задвинули в угол пианино, на котором играл кто-нибудь из сотрудников во время празднования Старого Нового года, 8 марта, 9 мая. Из Большой аудитории выбросили в вестибюль столы, которые помнят Г.И. Челпанова, заменили их пластмассовой конторкой. Из вестибюля исчезли живые растения с подоконников, их заменили орхидеи из папье-маше — поражающая безвкусица. Казалось бы, все это частные, не очень значительные моменты. На самом деле это символика истории института, которая не может быть незначительной. Уже стала тривиальной мысль: хочешь изменить сознание людей и подавить их волю — начни стирать память.

4. Г.А. Цукерман уже отметила, что заседания ученого совета потеряли свое значение: не обсуждаются научные проблемы, гипотезы, методы. Да, эти заседания превратились в голосовую доску объявлений: сообщается, где какие научные мероприятия прошли, в каких еще институт может успеть поучаствовать и т.п. Причем крайне редко отмечаются и обсуждаются конференции, круглые столы, проведенные в институте силами сотрудников. В прежние времена заседания ученого совета были не «межсобойчиками», на которых присутствуют только члены совета; в аудитории находились все сотрудники института, а для старших научных посещение совета было обязательным. Коллектив был в курсе всех дел института. Кстати, на протяжении 2025 года и по сей день вообще не было заседаний ученого совета.

5. Столь же драматичное положение с научными сессиями. Они больше не проводятся. Традиционно каждая лаборатория выдвигала на сессию сообщение одного научного сотрудника; докладывались обычно эмпирические исследования, в которых раскрывалась реальная ткань образовательного процесса, что важно не только для науки, но и для педагогической практики. Доклады обобщающего характера делали руководители направлений и заведующие лабораториями на специальных заседаниях, не совмещенных с сессиями. Мы знали не только, чем занимается каждая лаборатория, но что делает каждый сотрудник, о чем с ним можно проконсультироваться, посоветоваться. Важно ли это? Очень важно: это одно из главных условий формирования научного коллектива, без него институт становится собранием под одной крышей малознакомых между собой людей. Современная наука делается именно научными коллективами, что, конечно, не умаляет значение персонального вклада в нее.

6. Еще один вопрос, затронутый Галиной Анатольевной: режим работы в институте и оплата труда. У тех, кто работает в науке заинтересованно, рабочий день всегда более восьми часов, а рабочее место не ограничивается зданием института; работаем в лабораториях, в читальных залах публичных библиотек, в экспериментальных и базовых школах, дома. Оформлять командировку в эти места, как того требуют сейчас, — торжество бюрократии и дремучая некомпетентность в том, как делается наука. Время же реальных командировок по стране и за рубеж теперь не считается рабочим — оно оформляется либо в счет отпуска, либо за свой счет. Хотелось бы знать, это нововведение нашей дирекции или так теперь во всей науке? Что касается зарплаты, то мне, как и Г.А. Цукерман, не выплачивают ее с конца апреля 2026 г. на том основании, что я не отсиживаю часы в институте всю пятидневку. Впрочем, не останавливаюсь на этом, моя ситуация уже в компетенции суда.

7. Наконец, предельно странная история с ключами. Так, в двери комнаты №108 сменили замок, никого не предупредив, и отказались дать ключ даже заведующему лабораторией М.К. Кабардову. Кстати, там без малого 50 лет находилось мое рабочее место, из которых я 20 лет заведовала располагавшейся там лабораторией психологии учения. Сейчас, если мне и другим сотрудникам лаборатории М.К. Кабардова надо войти в эту комнату за рабочими материалами или личными вещами, мы можем это сделать только под присмотром сотрудницы АХО. Она, конечно, не виновата — дали распоряжение, она выполняет. Но само распоряжение?! То ли криминал, то ли патология, то ли административное хулиганство — с ходу не определишь.

Так, Галина Анатольевна, Психологическому институту нужна только психологическая помощь? Или не помешает и юридическая, и медицинская? Вы считаете, что пора объединиться и потребовать аудиенции у руководства, поговорить откровенно, «чтоб не пропасть поодиночке». Я это предложение воспринимаю с большой долей скепсиса. По моему опыту, непосредственный контакт руководства с сотрудниками лежит за пределами системы управления институтом. Общение происходит только в форме письменной речи и всегда по одной формуле: они нам — приказ, распоряжение, уведомление, мы им — докладная, объяснительная. Не могу конкурировать с великим Н.В. Гоголем, но и у меня накопился целый том «Избранные места из переписки с…» первым замом директора господином И.В. Гайдамашко, только опубликовать негде.

Считаю, что проблему надо выносить на обсуждение профсоюзного собрания, для этого согласие администрации не требуется. Кстати, напомню, что на рубеже 90-х – 00 годов в институте действовала еще одна общественная организация — СТК (совет трудового коллектива), ее никто не отменял. Объединенными усилиями, возможно, достигнем внимания вышестоящих организаций к положению дел в институте. Резолюцию и полный протокол собрания надо направить и в академию, и в министерство. Собственными силами внутри института мы только создадим ситуацию «шумим, братец, шумим». Нужен принципиальный и официально оформленный пересмотр управления научной работы института.

доктор психологических наук,
ведущий научный сотрудник лаборатории дифференциальной психологии и психофизиологии
Психологического института РАО (или по-нынешнему ФГБНУ ФНЦ ПМИ)
Е.Д. Божович