Воспоминания о Льве Марковиче Веккере

25 лет назад ушел из жизни Лев Маркович Веккер, советский и американский психолог, доктор психологических наук, создатель целостной концепции психических процессов.

В день памяти предлагаем вниманию читателей фрагменты воспоминаний А. Хохлова из его книги «Лев Веккер и другие рассказы».

***

Мне в жизни сказочно повезло. Я не просто знал лично Льва Марковича Веккера, этого крупнейшего учёного, одного из столпов новейшей мировой психологии, доктора психологических наук, профессора кафедры и факультета Ленинградского госуниверситета, но был его учеником, аспирантом и, чем я особенно горжусь, — другом, как он меня сам называл, представляя своим знакомым. По телефону кому-то: «У меня тут друг из Сибири, Саша Хохлов». А я сижу тут рядом через стенку, в соседней комнате, слышу это и, слабый человек, — горжусь ужасно и таю. Но другом Веккера быть — дело весьма ответственное, и я старался всё время общения с ним платить ему той же монетой — доверительного, бережного и преданного отношения, на какое я только был способен. Всегда ли мне это удавалось — другой вопрос.

Под его руководством я написал и защитил кандидатскую диссертацию в 1977 году по проблемам формирования зрительных образов, исследуя связь между их структурой и статистикой. Но самое главное — Лев Маркович был и остаётся моим близким наставником и духовным отцом. И хотя нас с ним разделяет почти 27 лет, он, умудрённый большим жизненным и научным опытом, никогда не относился свысока к своим ученикам и коллегам, был предельно скромен и самокритичен: «Да что я только что сказал? Глупость какая-то!!!» — можно было нередко от него услышать на публике. Более того, Веккер яростно ненавидел высокомерие в любой его форме и проявлении: «Я не люблю говорить, вот, мол, почитайте — это у меня там-то, и отсылать к той или иной статье или книге, я лучше повторюсь». Веккер был настоящим русским интеллигентом и живым воплощением человека с высокой нравственностью, честностью и милосердием. Человеком, для которого слово «честь» — не простой звук. Он очень высоко ценил преданность и дружбу. И когда отвечал мне на мои письма и открытки с опозданием, не было случая, чтобы он не извинился за задержку, взяв всю «вину» на себя. Поскольку же почта в то золотое время высокой пунктуальностью не отличалась, все письма и открытки после слов приветствия обязательно содержали фразу: «Прошу простить меня за задержку с ответом…»

...

Я однажды спросил Льва Марковича, почему бы ему, имеющему достаточный опыт руководства кафедрой психологии с 1956 по 1959 гг. в Литве, в педагогическом институте Вильнюса, не создать здесь, в Ленинградском государственном университете психологическую лабораторию исследования психических процессов. На что он очень страстно (а именно так он говорил всегда) ответил, что можно служить или Богу, или маммоне («животу», «богатству»). И вот, пожалуй, главная черта его характера, склада ума и личности в целом — высочайшее, абсолютно бескорыстное служение Идее, Истине. То есть — Богу, а не «животу». В мир психологических проблем он был погружён постоянно, целиком и без остатка. «Тогда — если создать лабораторию — это будет не наука, а организация», — закончил он так свою мысль. Нет, он совсем не был противником любых объединений, встреч, семинаров, напротив, он постоянно помогал идеями и советами всем, кто был рядом и нуждался в этом: аспиранты, сотрудники кафедры и лабораторий. Но самому возглавлять лабораторию — жалко было бы упущенного (на руководство) времени, коим он безмерно дорожил. А формально исполнять свои обязанности Веккер просто не умел и не хотел.

Как-то интуитивно Лев Маркович ещё в пору своей студенческой юности почувствовал, что ответы на психологические проблемы лежат не только в самой психологии, но — обязательно — в таких смежных науках, как физика, биология и медицина, философия и другие. И тогда неслучайным покажется поступление молодого исследователя и мыслителя на факультет физики, которую он потом будет преподавать в старших классах школы. В результате изучения физики он был намерен понять природу психического, его ткани. И чутьё его не обмануло! Потом был философский факультет, куда Веккер перевёлся, преследуя всё ту же цель, где он проучился вплоть до открытия в ЛГУ факультета психологии в 1944 году, став одним из первых пяти его студентов.

Я тоже пришёл в психологию из физики, а точнее из механики, получив техническую специальность «Машины и аппараты химических производств», но работа на кафедре прикладной механики в Кемеровском политехническом институте меня не грела. Хотя читать лекции нравилось. Не соблазняла даже ближайшая перспектива поступления в аспирантуру Бауманского училища. А «погубили» меня две вещи: постоянные и безуспешные попытки понять собственную психологию, и второе — книга тогда ещё мало кому известного Веккера «Восприятие и основы его моделирования» (1964), написанная по материалам его докторской диссертации, выполненной под руководством заведующего кафедрой психологии Бориса Герасимовича Ананьева, дружбой с которым Веккер очень гордился. Книга Веккера, невероятно как попавшая в Кемеровскую областную библиотеку, меня потрясла! Как можно описывать психологию таким строгим математическим и физическим языком? Ведь поведение человека определяется очень многими факторами… Как можно моделировать столь сложное явление, как психика? Как во всём этом разобраться? «Для начала — от простого к сложному, и только потом — наоборот», — не уставал повторять Веккер. И это один из его основополагающих научных принципов. Природу психики не выведешь из психики же, она лежит глубже — в природе её физического и биологического начала взаимодействия. Именно таким путём и шёл Веккер в своих научных изысканиях и трудах.

Настольными моими книгами становятся все книги, которые в названии содержат слово «психология». Меняются авторы, виды психологии, её прикладная специфика. Получают в это время толчок развития все её отрасли: социальная психология, психология труда, инженерная психология, психология спорта, психология обучения, педагогическая психология, юридическая, военная, политическая, медицинская и другие, и, конечно, общая. Наука как бы вырывается наружу сквозь толщу политической зашоренности и идеологических установок. Читаю по психологии всё подряд, что попадается под руку. Верхом моего безумия становится конспектирование учебника «Психология» под редакцией А.А. Смирнова с участием А.Н. Леонтьева, С.Л. Рубинштейна, Б.М. Теплова — ведущих в то время советских психологов. Подробный конспект с рисунками нейрона и токов действия коры головного мозга и лабиринта во внутреннем ухе. Так аккуратно писать и рисовать мне никогда не приходилось, ни до этого, ни после. В дальнейшем меня очень занимали кривые надёжности человека-оператора и закон Хика, согласно которому время реакции выбора у человека пропорционально двоичному логарифму от числа альтернатив выбора. Чистая математика! А чего стоит закон Йеркса — Додсона, устанавливающий характерную связь между уровнем успешности решения задач и степенью мотивации. Относительная универсальность данного закона подтверждается, например, фактом, что крысы в подобном эксперименте себя ведут примерно так же, как и человек! Наличие строгих законов грело мне душу, придавая психологии законный статус научности, а стало быть — научной законности существования. Это явилось для меня мощной психологической защитой, в которой я тогда сильно нуждался. Вот и сделан выбор в пользу психологии против механики.

В конце 60-х годов мало кто считал психологию полноценной наукой. Для многих она выступала как искусство, например, в педагогике или в актёрском мастерстве. По большей части описательная наука наукой не считалась, но ведь и физика в своём детстве, лишённом математики, тоже была описательной — достаточно вспомнить флогистон, описывающий процесс горения вещества. И это понятно: из статуса «буржуазной науки» она вместе с кибернетикой только выбиралась. Но моё решение — посвятить себя всецело психологии — было расценено коллегами по кафедре прикладной механики как бегство от себя, от своих трудностей. Поддержали только мои родители, да немногие друзья. «Тебе жить, тебе и выбирать». Но увлечение набрало уже достаточную силу, и я в 1971 году перехожу на кафедру педагогики и психологии Кемеровского государственного педагогического института, окончательно уйдя от валов, шестерёнок и кривошипно-шатунных механизмов мира механики и унося с собой такое важное универсальное понятие, как «число степеней свободы» системы. Впоследствии, читая книгу Н.А. Бернштейна «О построении движений», я быстро уловил, что координация наших движений, например руки, основана на ограничении степеней свободы благодаря целостному образу восприятия.

Спасибо тогдашнему ректору педагогического института Николаю Николаевичу Чистякову, поверившему в меня. С ним мы проговорили тогда на собеседовании почти час, вспоминая имена и труды лучших психологов нашего времени, сверили позиции и наши симпатии. Я искренне поблагодарил гениального С.Л. Рубинштейна, не зная ещё, что он — кумир профессора Чистякова, в прошлом слушателя его лекций, его живого слова. И меня принимают ассистентом самой что ни на есть настоящей кафедры педагогики и психологии. Ура! Это была первая победа! Победа ассертивной радости «делать всё по-своему» и добиваться результата! Ирина Михайловна Чернышева, красивая и властная женщина, в то время заведующая кафедрой, «обрадовала» меня, сообщив, что завтра, 4-го сентября, в 9:30 у меня лекция «Введение в психологию» у физиков второго курса. Ужасней ничего нельзя было придумать. И было страшно, без тщательной подготовки-то, и было одновременно сладко — сбываются мечты. Свою первую лекцию я читал как в тумане и даже скорее бредил на разные мотивы психологии, чем последовательно излагал материал. Но — получилось. То ли по причине доброжелательного снисхождения студентов и сочувствия ко мне, то ли что-то действительно им понравилось — поди разберись. Но слушали с интересом, внимательно. Выручало, видимо, кое-какое знание механики с её степенями свободы. Так начинался новый учебный 1971 год.

Но наше знакомство и сотрудничество с Веккером, наша с ним дружба началась двумя годами раньше, осенью 1969 года, когда я по своей инициативе прилетел самолётом в Ленинград впервые. Ранний утренний рейс, часов 5 утра. Чуть светает. Город ещё спит, обнажив свою архитектурную красоту и величие зданий, проспектов и парков с изящными чугунными решётками. Вот он, знаменитый Невский проспект, в середине его — Московский вокзал, где на чердачной лестнице пришлось досыпать, обняв чемодан и сложив на него свою буйную головушку. Соседство с сомнительными на вид девушками, возможно, завсегдатаями этого уютного уголка вокзала, не помешало досмотреть ночной сон. А утром — швейцар к вашим услугам — и адресок съёмного жилья за рубль в сутки. Еду по предложенному адресу на проспект Космонавтов. Там уже ждут. Привёл себя в порядок и — свободен.

И вот я уже на факультете психологии, который тогда располагался по адресу: улица Красная (сейчас это улица Галерная), дом 60. Бывший особняк, утопающий в старинном саду с красивыми клёнами и могучей чугунной оградой. Что теперь там?

Хожу по этажам, заглядываю во все кабинеты, спрашиваю, знают ли, где можно найти Льва Марковича Веккера. Везде говорят одно и то же, мол, только что был здесь и ушёл. Куда? Не знаю! А лица, ба! Знакомые по фотографиям из книжек по психологии, которые прочитал. Все тут корифеи. Вот в комнате цокольного этажа сидит Владимир Алексеевич Ганзен, из математиков, предложивший математическую модель расчёта количества информации, содержащейся в зрительном образе фигуры. А вот профессор Елена Фёдоровна Рыбалко. А вот в следующем кабинете сам Алексей Александрович Бодалёв, автор книжки «Восприятие человека человеком». Куда же девался Веккер? Я уже не хожу, а бегаю, и на каком-то повороте из коридора на втором этаже с винтовой лестницей буквально сбиваю с ног человека, бегущего мне навстречу. Он быстро поднимается и стремительно кидается ко мне. Я машинально закрываюсь руками и кричу: «Извините меня ради бога!» «Нет! — кричит он в ответ. — Это вы меня извините! Дело в том, что у меня колоссально плохое зрение, я ничего не вижу вообще!» — объяснил он, приблизив ко мне своё лицо вплотную и внимательно разглядывая меня в упор через мощные линзы своих очков. «А я бегаю тут за Веккером, с ног сбился, не могу найти, вот, говорят, только что был здесь», — затараторил я, волнуясь, ему в ответ.

«Веккер — это я», — вдруг говорит он, заменяя первую букву «е» на «э», Вэккер, и протягивая буквы «к» и «р». Я с трепетом и плохо скрываемым любопытством смотрю на него. Вот он какой, этот самый Веккер. Передо мной стоял, нервно переступая с ноги на ногу, как бы пританцовывая, высокий чуть сутулый лысый мужчина лет пятидесяти с орлиным носом и двумя полумесяцами прищуренных глаз, быстро бегающих за каждым моим словом. Он был в белой рубашке и светло-серых брюках. Мы уселись в два огромных кожаных кресла, стоявших в холле, сдвинув их вплотную, и я стал сбивчиво рассказывать, кто я и зачем прилетел в Ленинград на факультет психологии. Веккер слушал молча, не перебивая, но когда я ему сказал, что с удовольствием прочитал его книгу «Восприятие и основы его моделирования», лицо его крайне вытянулось от удивления и как-то всё заострилось. Веккер, как потом он мне признался, был просто ошеломлён: «Ну, надо же! — воскликнул он. — Здесь-то эту книгу немногие читали!»

«По книге у меня есть к вам вопросы», — продолжал я развивать эту тему. На что Веккер ответил, что хотел бы со мной специально встретиться, чтобы не спеша всё обсудить и определить пути дальнейшего развития идей исследования, «как я их вижу». Сказал, что намерен со мной сотрудничать, и попросил прислать ему письменно и подробно все мои соображения, и «Если вы не напишите мне, то я вам напишу», — закончил он и записал себе мой кемеровский адрес и телефон. Потом он извинился, что опаздывает на важную встречу и должен немедленно уйти, но просит меня прийти завтра в это же время к этим же кожаным креслам рядом с винтовой лестницей на третий этаж. И мы расстались. Я, оглушённый встречей, растворился в пространстве коридоров, залов и комнат факультета и только слышал его голос, высокий, быстрый, энергичный, переходящий моментами на крик.

На второй день мы продолжили беседу, и Веккер не переставал удивляться и благодарить меня за то, что я приехал сюда, к нему, прочитав его книгу. Разумеется, это был огромный аванс на будущее наше сотрудничество. Мы стали регулярно переписываться. Я поздравлял его со всеми текущими праздниками и с днём его рождения, а родился он 4-го октября 1918 года в городе Одесса. В Ленинград он с родителями переехал, ещё будучи школьником, только в середине 30-х годов. На все письма, открытки и телеграммы Лев Маркович отвечал всегда, хотя и коротко, каждый раз извиняясь за краткость и объясняя это хронической нехваткой времени. Не забывал он и про моих домашних, передавая им приветы и поздравления.

Хроническая нехватка времени, поспешность и очень плохое зрение — результат осложнения какой-то болезни, перенесённой ещё в детстве в Одессе, — превращали его письма в некоторого рода криптограммы наподобие древнеегипетских, так же требовали расшифровки. Впрочем, это ничему не мешало, а главное — не мешало работать бессменному редактору первых его научных работ, Галине Кирилловне Ламагиной, научившейся быстро читать его рукописи. Я тоже, прочитав сотню его посланий и весточек, а они у меня хранятся, научился «декодировать» его «сигналы-коды».

Кстати, писал Веккер, как и говорил, очень грамотно, чему способствовало безупречное знание и свободное владение несколькими языками: еврейским (идиш), украинским, немецким, литовским, английским и, разумеется, русским. И это всё только то, что мне известно о полиглоте Веккере. И во всех случаях это был не просто бытовой уровень знания и владения языками, а способность преподавать на них очень непростой материал о природе психики и психических процессов.

Что было потом? Потом было моё прикрепление в качестве соискателя для написания кандидатской диссертации и её защиты под руководством Веккера с годичным откреплением меня от кемеровской кафедры в качестве аспиранта. И я в том же 1975 году полностью и с упоением погрузился в священную атмосферу психологии и её творцов. Основной спецкурс «Актуальные проблемы психологического познания» читал сам Веккер. Параллельно проводились почти еженедельные семинары по разным проблемам психологии, включая практическую её часть. Помню, один такой семинар ещё до моей аспирантуры вёл сам Борис Герасимович Ананьев, тогда декан факультета. Аудитория человек восемьдесят слушателей еле вмещает. Слушатели сидят даже в проходе, но ведущий рассказывает о том, что его волнует, так, как будто кроме него и меня в аудитории никого больше нет. Ты и он напротив. И больше — никого. И тишина оглушительная. Владимир Высоцкий как-то спел свою новую, написанную прошедшей ночью песню своему знакомому, пригласив его в свой номер гостиницы. Первый слушатель новой песни был потрясён услышанным, но спросил Высоцкого, почему тот поёт так громко, на каком-то верхнем пределе своих сил. Ведь, кроме нас, здесь никого больше нет? На что Владимир Семёнович резонно возразил: «Как написано, так и пою». Мол, громкость исполнения — часть замысла, который нельзя нарушать. Сходную мысль высказал когда-то на своём концерте в ДК имени Газа в Ленинграде М. Жванецкий, когда его попросила одна из слушателей в зале читать помедленнее: «Как написано, так и читаю», — объяснил он, не снижая темпа чтения.

Нет, Ананьев не читал лекцию, он как бы просто, по-дружески, открыто и откровенно делился с каждым сидящим в этом зале самым сокровенным, самым больным из того, что у него накопилось и накипело… У Высоцкого — громко, у Жванецкого — быстро, а у Ананьева — тихо, почти шёпот! Но какой?! И Борис Герасимович рассказал, не повышая голоса даже на очень острых местах, о том, как они с женой ходили «по мукам» в «Пассаж» покупать ему костюм, и как без всякого толку там суетились продавщицы, бегая в «этой дурацкой системе» с этажа на этаж. Так он и сказал: «в этой дурацкой системе». Конечно, это был по тому времени смелый вызов и своего рода социальный протест. «Кто всем этим будет заниматься? — страстно, но не повышая голоса, вопрошал он, заглядывая в глаза слушателям. — Кто будет изучать психологию различного рода услуг?» — и т. п. И я, как, наверное, многие из присутствующих, чувствовали себя виноватыми. А разве не это — главная задача подобных семинаров — побуждать сотрудников, коллег и студентов заниматься фундаментальными практическими социальными проблемами? «Ну как вам, Саша?» — спросил меня Веккер после семинара, улыбаясь, потирая руки и явно гордясь своим научным руководителем и другом.

Своя манера читать курс «Психологии личности» была ещё у одного мастера общения со студентами и аспирантами, у Иосифа Марковича Палея. Он был не просто творческой натурой, он был настоящим новатором и экспериментировал тут же, в аудитории, по ходу самой лекции. Отсюда — «паузы задумчивости» и размышления вслух. И что хорошо — можно было любому из слушателей участвовать в этом процессе, задавая вопросы по ходу. Это его нисколько не пугало, а наоборот — вдохновляло, и он в очередной раз задумывался, и, бывало, — надолго. Шутка ли — психология личности?

Как читал лекции Лев Маркович. Строго говоря, это были не лекции, а представления, спектакли «театра одного актёра». Актёра Веккера, который невероятным образом мог в течение буквально нескольких минут сменить в себе несколько эмоциональных состояний, переходя по контексту излагаемого, от, скажем, умеренного удивления до яростного негодования и крика: «Я вас предупреждаю, что устрою скандал», — заводил он себя и аудиторию. Несомненно, всё подавалось проблемно и остро полемически, или, как он сам выражался, «крамольно». Временами он производил впечатление человека, немного сошедшего с ума и заражающего присутствующих своими паранойяльными и мало кому ещё понятными идеями и мыслями. Но зато какое невыразимое словами удовольствие я получал каждый раз, когда наступал «момент истины» и понимание того, о чём он говорит и на что тратит всего себя без остатка!

Веккер на лекциях и семинарах чем-то напоминал мне Высоцкого с гитарой на своих концертах. Такая же страсть и такой же накал голоса и всего себя! И такая же острота внезапных открытий! Это то, что сейчас мы могли бы назвать одним из прав ассертивности — выбор бескорыстно служить ближнему или какой-то идее по максимуму своих возможностей и умений.

И голос Веккера летает над слушателями спектакля, вводя всех в транс. И так из уст в уши передавались его страсть и гениальное неравнодушие ко всему непознанному, страсть великого мыслителя и творца новой психологии Льва Марковича Веккера.

Как известно из области нейролингвистического программирования, один из способов наведения трансового состояния — это подача на слуховой канал информации, значительно превышающей оперативный объём слуховой памяти, без какой-либо возможности её структурировать и усвоить, используя, например, зрительные образы. Именно в таком состоянии, по-видимому, находилось большинство присутствующих на лекции, поступивших на гуманитарный факультет. А тут их с нетерпением поджидают уровни изоморфизма, инвариантность зрительных образов, кодирование и декодирование информации, законы Вебера — Фехнера и Хика и тому подобное. И вот я как-то после лекции еду в городском автобусе и вижу двух африканских студентов, чёрных, как ночь, и этим очень похожих друг на друга. Я спрашиваю их впечатления о прослушанной лекции по психологии, интересно ли им было слушать Веккера. «Да! Да!» — воскликнули они хором. «А понятно ли?» «Нет! Нет!» — так же дружно и как-то весело ответили они, возможно, находясь ещё в трансе. Впрочем, можно было их ни о чём не спрашивать — понять содержание лекции Веккера было совсем не просто даже куда более адаптированным к языку слушателям, впрочем, как и понять текст его книг. А причина, на мой взгляд, простая — попытка в одном предложении, в одной фразе сразу отразить всё, что только можно, за счёт чего текст делается сверхтрудным для декодирования и понимания. В порядке компенсации эту же самую мысль Веккер излагает в другом контексте, но так же сложно, как и в предыдущем случае. Огромная работа редакторов бесценных трудов Веккера значительно компенсирует этот недостаток.

После лекции, если повезёт, Лев Маркович приглашает меня прогуляться с ним за компанию, то есть переключиться на что-нибудь, или, как он любил говорить, «отстроиться». И мы шли по улице Красной до площади Труда, заходили в магазин и пили сок из конусов. Этому всегда предшествовала одна и та же шутка в исполнении Льва Марковича: « Если хочешь сил моралных и физических сберечь, / Пейте соков натуралных — укрепляют грудь и плеч…»

Иногда мы с ним доходили пешком до его квартиры на улице Подольской, на что уходило около часа, и как-то раз он пригласил меня к себе подняться в его квартиру. Я, конечно, согласился, и мы поднялись, кажется, на четвёртый этаж огромного каменного мешка. Открылась дверь двухкомнатной квартиры: небольшой коридор, две смежных комнаты — гостиная и кабинет Веккера — и кухня с бойлером и всегда горячей водой. Всё очень скромно. В кабинете Льва Марковича среднего размера рабочий стол коричневого дерева, рядом — табурет со стопкой нужных в настоящий момент для работы книг. На стене — фотография отца с очень серьёзным, суровым лицом. «Он таким и был в жизни, — пояснил Лев Маркович, — главным бухгалтером». Суровая профессия, ответственная. На отца, как мне показалось, сын Веккер не походил.

В доме нас радушно встретила хозяйка Мина Яковлевна Русаковская (в девичестве), невысокая женщина с необыкновенно живым и улыбающимся лицом. «Мыть руки и за стол!» — властно скомандовала она. Ничего, кроме очень вкусных котлеток, я не запомнил. Но был голоден, и всё пришлось по вкусу. Мина Яковлевна собирала фотографии детей аспирантов Льва Марковича, позже попала в тот же альбом и наша двухлетняя Ксения Александровна. А ещё Мина Яковлевна любила подтрунивать над своим ненаглядным супругом, и когда мы однажды шли все вместе, втроём, и он о чём-то глубоко задумался, сказала мне довольно громко: «Хотите, Саша, знать, как выглядит мороженый судак? Посмотрите на Льва Марковича». Я машинально повернул голову и посмотрел. И подумал: «И правда — очень похож». Веккер сердился, отчего сходство с мороженым судаком становилось ещё больше, и говорил: «Перестань, пожалуйста, Мина!» Но Мина, как малое дитя, расшалилась не на шутку и перестала вспоминать мороженого судака лишь тогда, когда Веккер остановился, как бы поставив на всём этом «безобразии» точку: «Вот так мы можем издеваться над близкими и дорогими сердцу людьми!» — сообщала всем его поза и раскинутые в стороны руки. Тогда же, в этой сцене, они напоминали мне двух взрослых детей с присущим им чувством юмора, иронии и розыгрыша. Ум у Веккера был очень острым, и он никогда не упускал возможность сострить по любому поводу, постоянно экспериментируя со словами и смыслами. «Это покрыто тряпкой неизвестности», — ответил он мне как-то на заданный мной трудный вопрос. Объясняя исследовательский принцип разностороннего фокусного исследования какой-либо проблемы, её парадоксальности, Веккер ссылался на одесского еврея-парикмахера, который, брея ему голову, глубокомысленно рассуждал: «Это — с одной стороне, — а потом переходил с бритвой ко второй половине головы и продолжал: — А это — с другой стороне». Отсюда важное требование Веккера к модели исследуемых процессов — непротиворечивость всех имеющихся фактов, их взаимодополнение, как «с одной стороне», так и «с другой стороне».

Конечно же, Веккер очень сильно любил свою Мину, и однажды, оставшись со мной наедине, рассказал мне одну семейную, весьма драматическую историю, как в тяжёлое время в блокадном Ленинграде, — а Веккеры пережили блокаду, участвуя в укреплении города, — они с Миной куда-то пошли, кажется, к родителям. Лев Маркович очень скоро совсем обессилел от истощения и голода и сел на груду обломков от недавней бомбёжки. И сказал, что дальше никуда не пойдёт и умрёт прямо здесь. Мина Яковлевна плакала, умоляя его набраться сил и идти дальше не торопясь, с остановками, но слёзы не помогли. «Ну, и помирай тут один, а я пойду дальше», — бросила она, зная его характер, и пошла одна дальше. Он — звать её: «Мина! Мина!» — она и ухом не повела. «Какая меня тогда охватила обида, Саша! — продолжил Веккер, вытирая носовым платком навернувшиеся слёзы горьких воспоминаний. — Откуда только силы взялись? А ведь поднялся я и пошёл за ней следом, пока опять не сел дух перевести. Диалог повторился, и я снова поплёлся за ней. Так и доплелись до нужного места. Вот так она и спасла меня», — закончил свой рассказ Веккер, как будто не сразу отпуская от себя то печальное время.

Как Веккер относился к своим аспирантам и соискателям. Не помню, в связи с чем, но как-то однажды, поднимаясь со мной по крыльцу станции метро «Автово», он вдруг заговорил о своих учениках и апологетах его концепции психического: «Они для меня, как мои родные дети». Да, действительно, Лев Маркович относился к своим ученикам трепетно, заботливо и даже нежно. Сужу по себе. Когда он узнал, что аспирантское общежитие, где я проживал, находится в Петергофе, и мне приходится ежедневно тратить на дорогу более трёх часов, он предложил мне одну комнату в коммуналке рядом со станцией метро «Автово», где когда-то жил он сам. Квартира теперь предназначалась для сына, Бориса Львовича, и его жены Наташи. Дети не спешили с переездом по какой-то неизвестной мне причине, и комната пустовала. На полочке в стопке я нашёл интересные книги про животных и студенческие тетрадки бывшего хозяина квартиры с анализом природы психики, написанные ещё тем юным аккуратным неиспорченным подчерком. Большинство идей, касающихся природы психики, её обусловленности физическим миром, уже там было высказано.

За квартиру я платил хозяйке по счётчику какие-то гроши и ничего больше сверху — Веккер был щепетилен и не позволял «бедному» студенту расплачиваться даже за сок. Квартира была расположена в угловом подъезде на первом этаже, направо, а комната высоким единственным окном выходила в большой двор, засаженный огромными деревьями. Сердобольная Мина Яковлевна оборудовала моё жильё в наилучшем виде: двойной комплект постельного белья, одеяла и подушки, чайник, заварку, сахар и даже печенье. Ну, просто как родная мама.

...

Хотя отношения с таким сложным и эмоционально взрывным человеком, как Веккер, далеко не всегда были у нас ровными и гладкими. Просто Лев Маркович, будучи весьма деликатным человеком, не всегда давал волю своим чувствам. Однажды, когда я увлёкся в своей диссертационной работе математическим описанием сложности контура зрительно воспринимаемой фигуры, Веккер, уважая мой интерес к этому, предложил мне подумать, может быть, стоит показать работу на кафедре инженерной психологии — им это ближе. Право выбора, что делать и что кому показывать, оставалось за мной, и я, подумав о том, куда меня занесло, хорошо подумав, переосмыслил основную цель своего исследования и, слава Богу, остался с Веккером. И он не отказался от меня, дав шанс исправиться.

...

Ещё одной характерной особенностью совместной работы Веккера с его учениками было то, что он никогда не ставил своего имени на научных трудах и статьях своих учеников. Поэтому, когда я на том основании, что он мой научный руководитель, предложил ему подписать статью, включая его, таким образом, в соавторы, он сказал мне: «Вы знаете, я ставлю свою подпись на рукописи только в двух случаях: или когда я пишу её лично, или когда я, используя экспериментальный материал, пишу совместно с кем-либо, что случается значительно реже». Веккеру ставить свою подпись на статьях своих учеников для самоутверждения было совершенно не нужно. Свой хлеб он привык зарабатывать сам, своим собственным трудом, или, как он любил сам выражаться, «потом и кровью».

Кроме преподавательской и педагогической деятельности, Веккер приступает к активному написанию и изданию своих научных трудов, начало которым дала его кандидатская диссертация «К вопросу о построении осязательного образа» 1951 г. После известной революционной работы «Восприятие и основы его моделирования» 1964 г. пишутся и издаются в Ленинградском государственном университете один за другим все три тома «Психических процессов» («Психические процессы» — первый том, 1974 г., «Мышление и интеллект» — второй том, 1976 г., в 1981 г. выходит третий том «Субъект, переживание, действие, сознание», посвящённый аспектам эмоциональных процессов психической регуляции).

Здесь уместно будет сказать, что Веккер после внезапной смерти Бориса Герасимовича Ананьева, которую он тяжело пережил, на факультете стал очень «неудобным» человеком и находился в конфликте с новым факультетским руководством. Ещё бы! Гремучая смесь революционных научных взглядов, фактологическая безупречность и корректность критики научных мифов и традиционных подходов к изучению предмета в сочетании с открытостью и бескомпромиссностью своих собственных позиций, взглядов и подходов давали о себе знать. Веккер не поддавался психологическому давлению и манипуляциям начальства, и любые попытки подчинить его политической воле тогдашней администрации и превратить в послушного «карманного» ученого оказывались заведомо провальными. Как однажды сказал про своего шефа В. Лоскутов, «Окажешься с Веккером на ринге полемики — бросай перчатки».

В 1981 году Веккер был вынужден уйти из ЛГУ и подать просьбу на эмиграцию вместе со своей семьёй. Ему отказывают, и он вплоть до 1985 года — «безработный отказник». Безработный Веккер! Сейчас это звучит, как чёрный одесский юмор, но в то время, растянувшееся на четыре «военных» года, это для Льва Марковича и его семьи было настоящей трагедией и очень серьёзным жизненным испытанием. Огромное спасибо Н.И. Страбахину, который на два года «приютил» Веккера, оформив его в Новгородский политехнический институт, где он и проработал с 1985 по 1987 год, вплоть до момента эмиграции в США. Шесть лет Веккер был вынужден не печататься, хотя работу с рукописями будущих книг он никогда не прекращал. Несмотря на свои семьдесят лет, он такой же энергичный, а его мощный голос всё так же оказывает на слушателей магическое воздействие. Его принимают на работу в корпорацию ВДМ, а затем в Университет Джорджа Мейсона, расположенный в Фэрфаксе (штат Вирджиния), неподалеку от Вашингтона, где он читает лекции на английском языке. Одновременно Веккер совмещает эту педагогическую работу с основной своей работой в институте перспективных исследований Ш. Краснова. С этого момента начинают готовиться к печати несколько его рукописей: «Эпистемология и история мировой когнитивной психофизиологии», «Психофизическая проблема как стержень научной психологии», «Ментальная репрезентация физической реальности», «История алхимии». На русском языке параллельно издаются ещё две книги: «Психика и реальность: единая теория психических процессов» (1998 г.), которая в 2001 году была удостоена Первой премии «Золотая Психея» за лучшую публикацию по психологии, и Веккер успевает эту премию получить. Выходит ещё одна работа: «Мир психической реальности» (2000 г.).

Авторитет Веккера растёт. Ещё в 1977 и в 1979 годах сроком на два семестра немецкие коллеги его первым приглашают заведовать мемориальной кафедрой В. Вундта и читать лекции студентам Лейпцигского университета на немецком языке. Он принимает приглашение. А в 1995 году Льва Веккера избирают действительным членом Международной академии образования, созданной тремя прибалтийскими государствами.

В США Веккер хорошо адаптируется, как крупный учёный мирового уровня он очень востребован, и его острые, страстные лекции и выступления о физических основах психических процессов, начиная от ощущения и восприятия, включая мышление, эмоции и волевую регуляцию, непроизвольно захватывают внимание слушателей. С ним, обсуждая научные перспективы развития психологии, взаимодействуют крупные американские учёные, пишутся совместные труды. Идеи Веккера не обходят стороной и сферу бизнеса. Лев Маркович на последней сессии рассказал про себя буквально анекдотичную историю. Будучи в США, он однажды получает неофициальное, написанное в дружеской манере приглашение на конференцию по бизнесу: «Лев! Я приглашаю вас на конференцию по проблеме „Стратегии создания богатства“». «Какие стратегии? Какое богатство?» — вопрошал, недоумевая, Веккер, благодаря также открыткой за приглашение: «Какое это имеет отношение ко мне? Я этим сроду не занимался!» Но как потом оказалось, один банкир, используя некоторые идеи Льва Марковича, изложенные в опубликованных в США книгах, значительно, по его оценке, преуспел в банковском деле и сколотил себе приличный капитал. Теперь его интересует, может ли Веккер и дальше развивать эти идеи под задачу «создания богатства», в частности — и для себя. Лев Маркович, разумеется, отказался и от участия в предложенной конференции и от развития его идей и принципов с целью накопления богатства, что вполне соответствовало его системе ценностей.

Несмотря на солидный возраст и утомительные перелёты, Веккер все эти восемь лет регулярно, минимум раз в год, посещает Россию, выступая с лекциями и проводя научные встречи и консультации в Москве, Санкт-Петербурге и Великом Новгороде. Российская аудитория ему, конечно же, дороже. Так жарко часами слушать, обсуждать и спорить могут только русские, говорил он не раз.

...

Источник: Хохлов А. Лев Веккер // Лев Веккер и другие рассказы / Александр Хохлов. Издательские решения, 2023. 114 с.