Коллективная память и образ будущего страны

Ко Дню народного единства предлагаем вниманию читателей фрагмент монографии Т.А. Нестика «Коллективный образ будущего: социально-психологический анализ». Монография стала лауреатом Национального конкурса «Золотая Психея» по итогам 2025 года в номинации «Книга года по психологии».

В главе «Коллективная память и образ будущего страны», как отмечает автор, рассмотрены социально-психологические механизмы, связывающие коллективный образ будущего с коллективной памятью. Представлены результаты эмпирических исследований, позволившие выделить социально-психологические типы отношения личности к коллективному прошлому, настоящему и будущему, прояснить механизмы формирования оценки коллективного будущего и его сценариев на основе значимых для группы событий прошлого, а также изучить роль коллективной памяти в конструировании позитивного образа будущего при переживании масштабных экономических и военно-политических кризисов.

***

Проблема связи коллективной памяти и коллективного образа будущего затрагивалась в исследованиях, связанных с разными отраслями гуманитарного знания и социальных наук: философией, историей, социологией, культурной антропологией, экономической теорией. В европейской философской традиции связь коллективного прошлого и будущего рассматривается как оправдание истории, взаимодействие свободы воли и предопределения, диалог с Другим. Таким образом, и коллективное прошлое, и коллективное будущее рассматриваются как незавершенные, открытые, проектируемые. Связь коллективной памяти с образом будущего в культурной антропологии рассматривается как поддерживаемое языком, ценностями, ритуалами и структурой общества возвращение к истокам, межпоколенческая коммуникация, воспроизведение традиций и границ между «мы» и «они» (М. Элиаде, Э. Эванс-Притчард, М. Мид, А. Джелл, К. Гиртц, М. Дуглас и др.). В исследованиях коллективной памяти конструирование прошлого и традиций рассматривается как решение политических и социальных задач, политика памяти, опирающаяся на групповые цели и представления о будущем (М. Хальбвакс, Э. Хобсбаум, Дж. Оллик, М. Полляк, А. Руссо, М. Лавабр, Д. Паез, Б. Риме и др.). В исторической науке прошлое по отношению к будущему играет роль источника образцов, легитимации, предсказания, историзации, идентификации и обеспечения преемственности, а также тематизации Другого — через сравнение, поиск альтернативных реальностей или бегство от будущего (Г. Люббе, И. Рюзен, Л.П. Репина, А.В. Полетаев, И.М. Савельева и др.). В социологии будущего коллективная память рассматривается как один из источников социальных ожиданий, воздействующих на настоящее, запускающих и легитимирующих технологические и социальные изменения (У. Белл, Дж. Мау, Б. Адам и др.). В современной экономической теории проблема взаимосвязи коллективной памяти и образа будущего рассматривается преимущественно в русле концепции «институциональной ловушки» развития, «эффекта колеи», так называемой «path dependence» (П. Дэвид, Б. Артур, П. Пирсон, С. Лейбовиц, С. Марголис, В.М. Полтерович, Р.М. Нуреев, А.А. Аузан, В.В. Радаев и др.). Вместе с тем в социологии постмодерна отмечается переход к турбулентному, ускользающему, текучему обществу, в котором конструирование представлений о будущем происходит в условиях сокращения временной перспективы и невозможности опереться на «память о будущем», накопленную в традиционных социальных институтах (Э. Гидденс, З. Бауман, Дж. Урри, И. Валлерстайн и др.).

Можно выделить ряд социально-психологических механизмов, связывающих коллективную память с коллективным образом будущего. К таким механизмам можно отнести защиту позитивной групповой идентичности, позитивные коллективные переживания в связи с чествованием прошлого, механизмы совладания с коллективной (культурной) травмой, самосбывающиеся и самоотменяющиеся пророчества, коллективный защитный пессимизм.

Коллективная память и коллективный образ будущего являются компонентами групповой временной перспективы, то есть отношения группы к своему прошлому, настоящему и будущему. Конструирование коллективного образа будущего не только опирается на коллективную память, но и подстегивает переосмысление совместного прошлого (Емельянова, 2016; Szpunar, Szpunar, 2016; Thomsen et al., 2025). Прошлое выступает ареной, на которой сталкиваются разные интерпретации настоящего и будущего, отраженные в нарративах и социальных действиях коллективной памяти (Верч, 2009; Емельянова, 2019; Рягузова, 2019; Историческое сознание россиян, 2022). При этом коллективное будущее страны воспринимается гражданами более позитивно, чем ее прошлое, что можно рассматривать не только как защиту позитивной групповой идентичности, но и как проявление коллективной субъектности (Topçu, Hirst, 2020). Как показали проведенные нами ранее исследования, социальные группы со сбалансированным типом групповой временной перспективы (позитивным отношением к коллективному прошлому, настоящему и будущему) отличаются наиболее высоким уровнем социальной интеграции и результативности, более высокой коллективной жизнеспособностью (Нестик, 2016b). Нами была обнаружена связь сбалансированной групповой временной перспективы с уверенностью членов группы в способности группы влиять на свое будущее, позитивной групповой идентичностью, просоциальными установками и доверием к социальным институтам. Наши данные указывают на то, что при запуске и реализации социальных изменений необходимо поддерживать позитивную оценку коллективного прошлого, а не обесценивать его (Нестик, 2014b). Иными словами, реконструирование коллективного прошлого в условиях неопределенности обеспечивает жизнеспособность группы, если изменения значимости и оценки отдельных исторических событий не затрагивают общей позитивной оценки своего прошлого как части образа Мы. Особый интерес представляет изучение того, как эти механизмы могут проявляться при конструировании будущего представителями разных поколений россиян (Емельянова, Дробышева, 2017). В социальной психологии на протяжении последних десятилетий внимание отечественных и зарубежных ученых привлекает проблема коллективной памяти и ее функций. При этом остается малоизученной ее роль в формировании социальных представлений о будущем (Barsch, 2025; Szpunar, Szpunar, 2016).

Особую важность в этой связи приобретает выделение социально-психологических типов отношения личности к коллективному прошлому, настоящему и будущему, прояснение механизмов формирования оценки коллективного будущего и его сценариев на основе значимых для группы событий прошлого, а также изучение роли коллективной памяти в конструировании позитивного образа будущего при переживании масштабных экономических и военно-политических кризисов. Для решения этих задач нами были осуществлены два эмпирических исследования, первое из которых проводилось в 2017–2018 гг. в условиях относительной социально-экономической стабильности, а второе — в 2022 г., когда граждане нашей страны оказались в условиях российско-украинского военного конфликта и международных санкций.

Участниками первого исследования, которое проводилось нами совместно с Т.П. Емельяновой и Т.В. Дробышевой, стали представители четырех поколений россиян (N = 407). Изучались (согласно периодизации Ю.А. Левады) поколение «шестидесятников» (годы рождения 1944–1968; N = 101; 49,5% — мужчины, 50,5% — женщины), поколение X (годы рождения 1969–1984; N = 101; 34% — мужчины, 66% — женщины), поколение Y (годы рождения 1985–1999; N = 108; 38% — мужчины, 63% — женщины) и поколение Z (годы рождения 2000–2003; N = 97; 43% — мужчины, 57% — женщины; возраст 15–17 лет). Средний возраст респондентов во всей выборке составил 35 лет, 40% — мужчины, 60% — женщины.

В инструментарий исследования были включены шкальный опросник «Исторические периоды прошлого, значимые для настоящего» Т.П. Емельяновой, модифицированная методика «Структура социальной идентичности» Н.И. Даудрих (Даудрих, 2000), методика «Валентность гражданской идентичности» Н.М. Лебедевой и А.Н. Татарко (Татарко, Лебедева, 2008), методики «Значимость поколений» и «Характеристики поколений» Т.В. Дробышевой. Для измерения ценностных ориентаций использовалась шкала «Ценность» из методики «Уровень соотношения «ценности» и «доступности» в различных жизненных сферах» Е.Б. Фанталовой. Для выявления представлений о мире в инструментарий исследования была включена методика «Социальные аксимомы (SAS)» М. Бонда и К. Леонга. Для измерения отношения к прошлому, настоящему и будущему России использовался семантический дифференциал «Временные аттитюды» Ж. Нюттена в модификации Т.А. Нестика (Нестик, 2015), методика «Связь коллективного прошлого и будущего» Т.А. Нестика, а также «Шкала преемственности коллективной истории» (Sani et al., 2007).

С помощью кластерного анализа по методу К-средних нами были выделены 5 типов отношения личности к коллективному прошлому, настоящему и будущему. Достоверность различия полученных групп была повторно подтверждена с помощью анализа ANOVA (p<0,001). Нами также были выделены значимые различия между данными группами по целому ряду индивидуально-психологических и социально-психологических характеристик.

Первый кластер получил название «Толерантные к неопределенности оптимисты» (N = 81), так как, по сравнению с другими группами, его представители склонны наиболее позитивно оценивать будущее России, считают вероятными позитивные его сценарии («эффективная вертикаль» и «гражданские инициативы»), но при этом наиболее низко оценивают его предсказуемость. В данной группе преобладают респонденты из поколений Y и Z (соответственно, 33% и 28%). Представители данного кластера характеризуются высоким уровнем идентификации себя с россиянами, однако не склонны увязывать свое будущее с Россией. Они склонны считать, что менталитет нашей страны оставался неизменным на протяжении разных эпох, и убеждены в полезности извлечения уроков из нашей истории. По сравнению с другими группами, для респондентов из этого кластера характерно наиболее выраженная вера в справедливость мира и награду за приложенные усилия. Среди представителей данного кластера наиболее сильно чувство ответственности за то, что происходит в их доме и на их улице.

Второй кластер получил название «Пессимистических фаталистов» (N = 89). В данной группе преобладают респонденты из поколений беби-бумеров и поколения X (соответственно, 38% и 28%). Вошедшие в этот кластер респонденты характеризуются наиболее негативной оценкой будущего России, считают наиболее вероятными негативные его сценарии («ограничение свобод» и «смута»), а также наиболее низко оценивают свою способность повлиять на настоящее и будущее. Образцом для будущего страны представители данной группы более склонны считать дореволюционное время. Для них характерны высокий социальный цинизм, вера в зависимость от судьбы и низкая оценка уровня благосостояния своей семьи. Хотя респонденты этой группы связывают свою судьбу с будущим России, у них наиболее низкая ответственность за происходящее в мире, стране, городе и своем доме.

Третий кластер — «Стратегические пессимисты» (N = 100) — включает респондентов, которые характеризуются наиболее негативной оценкой настоящего России, однако при этом высоко оценивают свою способность на него влиять. Кроме того, они дают противоречивые оценки прошлого и будущего страны, характеризуя их одновременно и позитивно, и негативно. Наиболее вероятным сценарием будущего им представляется ограничение свобод в условиях дефицита ресурсов, а наименее вероятным — позитивные изменения под влиянием гражданских инициатив. В данной группе преобладают респонденты из поколений Y и Z (соответственно, 30% и 30%). Представители данного кластера высоко оценивают уровень материального благосостояния своей семьи. При этом они характеризуются наиболее низкой значимостью межличностной гармонии, низким уровнем доверия к людям, наиболее слабой идентификацией с россиянами и, как и первая группа, не склонны связывать свою судьбу с будущим России.

Четвертый кластер получил название «Уверенные оптимисты» (N = 68). Его представители позитивно оценивают как прошлое и настоящее России, так и ее будущее, причем, по сравнению с другими группами, демонстрируют наиболее высокие оценки прогнозируемости будущего и способности на него влиять. Они более склонны считать уроки прошлого нашей страны полезными для будущего. Наиболее вероятными они считают позитивные сценарии («эффективная вертикаль» и «гражданские инициативы»). В данной группе преобладают респонденты из поколений X и Y (соответственно, 31% и 31%). Среди представителей данного кластера наиболее сильно чувство ответственности за то, что происходит в стране и городе. Они характеризуются наиболее высоким уровнем доверия к людям и наиболее низким социальным цинизмом, для них значима гармония в межличностных отношениях, они сильнее других групп идентифицируют себя с россиянами, со своими родителями, дедушками и бабушками, а также наиболее склонны связывать свою судьбу с будущим России.

Наконец, пятый тип — «Выжидающие» (N = 69), — отличается низкой оценкой способности влиять на негативно воспринимаемое настоящее нашей страны, низкой оценкой прогнозируемости ее будущего, но при этом позитивно оценивают это будущее и уверены в способности на него влиять. В данной группе преобладают респонденты из поколений беби-бумеров (29%), Y (24,6%) и Z (24,6%). Будущее России рассматривается ими как дилемма между сценариями «ограничение свобод» и «гражданские инициативы». По сравнению с другими группами, они меньше верят в предопределенность судьбы, менее склонны идентифицировать себя с поколениями своих родителей, дедушек и бабушек, считают исторические уроки прошлого малополезными для будущего, менее готовы считать себя ответственными за то, что происходит в стране и городе, но испытывают чувство ответственности за то, что происходит у них в доме.

В целом анализ выделенных нами типов показывает, что негативное отношение к будущему страны связано с низкой оценкой личностью своей способности повлиять на настоящее и будущее, низким социальным доверием, верой в предопределенность судьбы и низкой оценкой материального благосостояния своей семьи.

С опорой на предшествующие исследования нами была выдвинута гипотеза о том, что отношение личности к будущему и прошлому России зависит от ее оценки возможности влиять на настоящее. Проведенное нами структурное моделирование в программе Amos v. 20 позволило подтвердить эту гипотезу и выявить ряд связей между отношением личности к прошлому, настоящему и будущему России, а также представлениями личности о мире и социальной идентичностью (χ2 = 94,016; df = 85; CMIN/DF= 1,106; р = 0,236; CFI= 0,990; RMSEA = 0,016; Hi 90 = 0,033; Pclose = 1,000).

Как и ожидалось, позитивная оценка будущего России прямо связана с позитивной оценкой прошлого (β = 0,201) и значительно сильнее — с позитивной оценкой настоящего (β = 0,386). Интересно, что позитивная оценка настоящего России прямо зависит от силы идентификации с россиянами (β = 0,122) и увязыванием личностью своего будущего с Россией (β = 0,212). Наибольшее влияние на нее оказывает оценка респондентами возможности влиять на текущее положение дел в стране (β = 0,450), которая в свою очередь определяется представлениями о мире — социальными аксиомами. Возможность влиять на настоящее России прямо связана с верой в справедливость мира и награду за усилия (β = 0,130) и обратно зависит от уровня социального цинизма, то есть недоверия социальным институтам (β = –0,187). Оценка возможности влиять на будущее России определяется возможностью влиять на настоящее (β = 0,314) и тоже связана с представлениями о мире: она прямо зависит от веры в награду за усилия (β = 0,205), обратно зависит от веры в предопределенность судьбы (β = –0,187), предопределенности будущего России ее историей (β = –0,125). Оценка личностью возможности влиять на коллективное настоящее оказалась предиктором не только отношения к будущему, но и отношения к прошлому: она прямо влияет на позитивную оценку прошлого России (β = 0,168). Из полученных данных можно сделать вывод о том, что отношение к настоящему является ключевым предиктором отношения к коллективному прошлому и будущему, осмысление коллективной истории и ожидания зависят от веры личности в возможность что-либо изменить в окружающем ее мире.

Влияние идентификации с россиянами на позитивную оценку коллективного прошлого (β = 0,150) и воспринимаемую преемственность российской истории (β = 0,162), а также влияние идентификации респондентами себя с будущим России на позитивную оценку настоящего (β = 0,212), позволяют говорить о том, что образы коллективного прошлого и настоящего участвуют в механизмах защиты позитивной групповой идентичности.

Результаты исследования также указывают на механизмы расширения коллективной перспективы личности. Чем больше человек видит для себя возможностей изменить ситуацию в стране и чем меньше он верит в предопределенность судьбы, тем ценнее ему представляется исторический опыт (соответственно, β = 0,166 и β = –0,227). Иными словами, прошлое приобретает инструментальный смысл, теперь оно выполняет уже не только функцию защиты позитивной идентичности, но и служит опорой для поиска новых решений. Ценность уроков истории для будущего повышает протяженность коллективной ретроспективы, то есть интерес к более отдаленному историческому прошлому России (β = 0,181). Обращение к отдаленному прошлому для объяснения настоящего и поиска примеров повышает готовность личности задумываться об отдаленном будущем страны (β = 0,712). Таким образом, полученные нами результаты еще раз подтверждают связь долгосрочной ориентации с коллективной ретроспективой, выявленную нами ранее (Нестик, 2014c). Кроме того, они подчеркивают необходимость поддержки позитивной оценки прошлого и развития интереса личности к истории для обеспечения рефлексии в отношении долгосрочных вызовов будущего.

Особый интерес представляет выявленное нами обратное влияние положительной оценки будущего России на оценку его предсказуемости (β = –0,242). Такой же обратный эффект на нее оказывает социальный цинизм (β = –0,163). Напротив, положительная оценка настоящего страны, а также увязывание респондентами своего будущего с Россией повышают предсказуемость ее будущего (соответственно, β = 0,260 и β = 0,141). Можно предположить, что положительные изменения в настоящем экстраполируются в будущее, служат основной для планирования жизни в среднесрочном периоде, и таким образом наполненное целями, будущее воспринимается как более прогнозируемое. Эффект обратной связи оценки и прогнозируемости коллективного будущего, обнаруженный и в других наших исследованиях (Нестик, 2014c), можно интерпретировать как стратегический оптимизм, служащий механизмом преадаптации: неопределенность будущего преодолевается через уверенность в том, что, как бы ни сложились обстоятельства, в конечном счете будущее будет успешным. И чем выше социальный цинизм, то есть чем меньше надежды на благоприятные социальные условия и помощь со стороны, тем выше непредсказуемость будущего при его оптимистичной оценке.

Для выявления представлений респондентов об альтернативных сценариях будущего страны в анкету исследования было включено описание четырех вариантов будущего с просьбой оценить их вероятность по 5-балльной шкале. При разработке данной методики мы опирались на сценарный анализ будущего России до 2020 г., проведенный исследовательской группой компаний ЦИРКОН совместно с Институтом социологии РАН по итогам экспертного опроса 2015 г. (Задорин и др., 2016). Первый сценарий получил название «Сильная вертикаль»: благодаря эффективной и сильной вертикали власти происходит успешное развитие производства и несырьевых, инновационных отраслей, повышается уровень образования и здравоохранения, растет патриотизм в обществе. В целом по выборке (N = 407) данный сценарий оценили как вероятный 39% опрошенных. Второй сценарий был назван нами «Ограничение свобод»: «затягивание поясов» в условиях ограниченных ресурсов сопровождается ужесточением контроля государства над гражданами, несменяемостью власти и ростом коррупции. Его сочли вероятным 48% опрошенных. Третий сценарий получил название «Гражданские инициативы»: социальные проблемы успешно решаются благодаря росту активности граждан и желания менять окружающую действительность, доверия людей друг к другу, солидарности и самоорганизации в российском обществе. Он представляется вероятным 40% респондентов. Наконец, четвертый сценарий был назван «Смута»: происходит идеологический раскол общества и элиты, дальнейшее падение уровня жизни приводит к росту недоверия, сепаратизма, общественного недовольства и «смуте». Его оценили как в большей или меньшей степени вероятный 31% опрошенных. При этом вероятность сценария «Гражданские инициативы» значимо выше оценивали представители поколений Y и Z (ANOVA F = 17,344 при p<0,001).

Для того, чтобы выявить социально-психологические характеристики личности, с которыми связана оценка вероятности альтернативных образов коллективного будущего, нами был проведен линейный регрессионный анализ методом обратных шагов (см. таблицы 3.4–3.7).

Оценка вероятности «Сильной вертикали» (R = 0,661; R2 = 0,437; F = 7,609 при p<0,001) прямо связана с позитивной оценкой настоящего России (β = 0,775), идентификацией с россиянами (β = 0,389), верой в справедливость мири и награду за усилия (β = 0,345), доверием к людям (β = 0,345), религиозностью (β = 0,365) и значимостью ценности познания (β = 0,471). При этом она негативно связана с глобальной идентификацией (β = –0,244), ориентацией на межличностную гармонию (β = –0,537). Хотя до недавнего времени государственнические установки было принято связывать с людьми старших поколений, оценка вероятности «Сильной вертикали» обратно зависит от возраста респондентов. При этом она тем выше, чем больше респонденты склонны считать образцом для будущего сталинское время (β = 0,246), и тем ниже, чем больше в роли образца представляются дореволюционное время (β = –0,286), хрущевская оттепель (β = –0,224) и брежневское время (β = –0,394).

Оценка вероятности «Ограничения свобод» (R = 0,782; R2 = 0,612; F = 6,778 при p<0,001) негативно связана с позитивной оценкой настоящего России (β =–0,411), идентификацией с россиянами (β =–0,345), протяженностью коллективной ретроспективы (β = –0,271) и верой предопределенность будущего историей страны (β=–0,273), доверием к людям (β = –0,227), верой в справедливый мир и награду за усилия (β =–0,226). Как видим, вероятность этого негативного сценария оценивается тем выше, чем меньше личность отождествляет себя с Россией и ее историей, чем меньше доверие обществу. При это она положительно связана с ценностью наличия верных друзей (β = 0,169), что можно интерпретировать как готовность в трудных условиях задействовать личные связи. Вероятность данного сценария прямо связана с ориентацией на дореволюционное время как образец будущего страны (β = 0,218) и отрицательно — с готовностью видеть образец в послереволюционных событиях (β =–0,213). Действительно, в предреволюционном периоде можно найти ряд аналогий с описываемым сценарием (дефицит ресурсов и коррупция), и чем больше респонденты хотели бы избежать повторения опыта революции, тем более вероятным им может казаться сценарий ограничения свобод.

На оценку вероятности сценария «Гражданские инициативы» (R = 0,743; R2 = 0,552; F = 4,596 при p<0,001) прямо влияет ориентация на межличностную гармонию (β = 0,660), толерантность к неопределенности (β = 0,268), позитивные чувства в связи с осознанием себя гражданином России (β = 0,222), протяженность коллективной ретроспективы (β = 0,203), идентификация с человечеством (β = 0,245), а также обратно влияет убеждение в социальной сложности, противоречивости человеческого поведения (β = –0,535). Вероятность данного сценария прямо связана с ориентацией на ельцинское время как образец будущего (β = 0,210), ценностью материально обеспеченной жизни (β = 0,371), ценностью расширения кругозора (β = 0,245) и негативно связана с ценностью отсутствия сомнений (β = –0,415). Оценка вероятности сценария «Смута» прямо связана с религиозностью (β = 0,427) и верой в зависимость от судьбы (β = 0,182), протяженностью коллективной ретроспективы и проспективы (соответственно, β = 0,387 и β = 0,294), а также склонностью видеть образцы будущего в событиях после октябрьской революции (β = 0,479) и сталинском времени (β = 0,244). Она негативно связана с позитивной оценкой настоящего России (β = –0,353), идентификацией с россиянами (β = –0,370), валентностью гражданской идентичности (β = –0,369), чувством преемственности российской истории (β = –0,228), ориентацией на время после февральской революции и хрущевскую оттепель как образцы будущего России (соответственно, β = –0,552 и β = –0,201). Вероятность этого сценария тем выше, чем ниже социальный цинизм (β = –0,172) и ценность независимости (β = –0,248). Однако, низкое доверие к людям также повышает оценку вероятности этого негативного сценария (β = –0,281).

В целом полученные нами данные о социально-психологических предикторах сценариев будущего России указывают на то, что чем сильнее групповая идентичность и социальное доверие, тем менее вероятными представляются негативные сценарии будущего.

Прогнозы будущего страны опираются прежде всего на оценку ее настоящего. При этом исторический опыт служит материалом для конструирования возможного будущего в двух смыслах. С одной стороны, прошлое выступает в роли образца желаемого будущего и подтверждает определенные ценностные ориентации личности (например, ельцинский период как образец эпохи демократических инициатив или сталинское время как образец сильной вертикали). С другой стороны, история страны может использоваться как основа для нежелательных, но вероятных образов будущего, диктуемых логикой истории (например, дореволюционное время и революционные события как образцы будущего связаны со сценарием ограничения свобод, а сталинская эпоха — со сценарием смуты). Наконец, в отличие от обобщенной оценки будущего России, конкретные сценарии будущего страны оказались связаны с ценностными ориентациями личности и содержанием исторического прошлого. Это позволяет сделать вывод о разных психологических функциях оценки коллективного будущего и его альтернативных сценариев. Оба этих феномена играют важную роль в совладании личности и группы с неопределенностью будущего. Общая оценка будущего своей социальной группы прежде всего защищает веру в справедливый мир и позитивную идентичность (стратегический оптимизм вопреки любым превратностям коллективной судьбы). Сценарии будущего тоже позволяют справиться с неопределенностью, но за счет других механизмов. Во-первых, они объясняют и рационализируют происходящие в настоящем изменения с опорой на представления личности об истории. Во-вторых, сценарии будущего служат основой для ценностного самоопределения личности и планирования жизни, вплоть до пересмотра группового членства. В-третьих, сценарии будущего ориентированы на краткосрочное и среднесрочное будущее, они могут нести негативную оценку и не противоречить при этом позитивной оценке коллективного будущего. Например, в нашем исследовании позитивная оценка будущего России оказалась одним из предикторов вероятности негативного сценария «смута». По-видимому, можно говорить о том, что сценарии делают возможным стратегический пессимизм: занижая ожидания в отношении среднесрочного будущего, личность мобилизует ресурсы для преодоления трудностей.

Второе исследование было направлено на изучение роли коллективной памяти в конструировании позитивного образа будущего при переживании кризисных макроэкономических и геополитических событий. Оно проводилось нами в виде онлайн-опроса, проведенного 14–15 апреля 2022 г. на платформе Анкетолог. В центре нашего внимания была связь оценки будущего России с конструируемыми историческими аналогиями происходящих социальных изменений. Участниками исследования стали 684 взрослых россиян разных поколений (48% — мужчины; 52% — женщины; Mвозр = 36; SD = 12,7). Среди них 33 (51% — мужчины; 49% — женщины) относились к поколению «шестидесятников» (1944–1968 г. р.), 239 (53% — мужчины; 47% — женщины) — к «поколению «Х» (1969–1984 г. р.), 242 (44,6% — мужчины; 55,4% — женщины) — к «поколению Y» (1985–2000 г. р.) и 170 (45,3 % — мужчины; 54,7 % — женщины) – к «поколению Z» (2001–2010 г. р.). Учитывая немногочисленность представителей поколения «шестидесятников», они были исключены из анализа значимых различий и учитывались только при анализе, проводимом по всему массиву данных.

Мы предположили, что представители разных поколений будут по-разному оценивать сходство событий, происходящих в стране и мире в 2022 г., с событиями российской истории. Также мы выдвинули гипотезу о том, что существует связь между теми историческими аналогиями, которые проводят респонденты с происходящими в стране событиями, связанными со специальной военной операцией в Украине, и выраженностью позитивной оценки будущего России. Механизм символического совладания — это приручение угрозы через ее уподобление уже знакомым испытаниям, поиск исторических аналогий (Емельянова, 2009, 2016; Wagner, 1998). Поэтому мы предложили респондентам оценить по 5-балльной шкале каждое из предложенных им 23 позитивных и негативных событий российской истории с точки зрения того, насколько оно похоже на события, связанные со специальной военной операцией в Украине, и экономические санкции. Респонденты отвечали на вопрос «Насколько похожи перечисленные ниже события российской истории на то, что происходит в нашей стране сегодня?», используя 5-балльную шкалу от 1 — совершенно не похоже — до 5 — очень похоже.

Для измерения характеристик коллективного образа будущего использовалась шкала социального оптимизма (Нестик, 2023e), а также модифицированный семантический дифференциал «Временные аттитюды» Ж. Нюттена в адаптации Т.А. Нестика (Нестик, 2014c, 2018b).

Для анализа структуры представлений об исторических аналогиях происходящим в стране событиям был использован эксплораторный факторный анализ (ЭФА) методом максимального правдоподобия с вращением Варимакс. О пригодности оценок исторических аналогий для ЭФА свидетельствуют значения критерия Бартлетта (χ2 (231) = 5419,03; p ≤ 0,001) и Кайзера–Мейера–Олкина (KMO = 0,896). Нами были выделены 6 факторов, объясняющие 56% дисперсии значений (см. таблицу 3.8).

В первый фактор «Освободительные войны и восстановление национальной экономики» вошли события, связанные с общенародными победами в борьбе с иностранной интервенцией и развитием национальных производительных сил: Куликовская битва, Отечественная война 1812 года, НЭП, первая пятилетка и переход к индустриализации, Великая Отечественная война, Послевоенная пятилетка восстановления народного хозяйства СССР.

Во второй фактор «Экономические кризисы» объединил события, связанные с обвалами в мировой и национальной экономике: дефолт в августе 1998 г., мировой экономический кризис 2008 г., экономический кризис 2014 г.

Третий фактор «Социальные катастрофы» включил в себя события, связанные с разрушением политического строя и крупными антропогенными катастрофами: большевистская революция, Гражданская война в 1917–1922 гг., голод (Голодомор) 1932–1933 гг., Чернобыльская катастрофа, Распад СССР.

Четвертый фактор «Репрессии» охватывает исторические события, связанные с террором государства против собственного народа: Опричнина (террористическая деспотия Ивана Грозного), Смутное время, Большой террор 1937–1938 гг.

В пятый фактор «Специальные военные операции» попали локальные военные конфликты, связанные с борьбой против терроризма и сепаратизма, результаты которых до сих пор вызывают неоднозначные оценки в российском обществе: Афганская война (1979-1989), Первая и вторая чеченские войны (1994-1996; 1999–2000 гг.). В этот же фактор попал Карибский кризис, связанный с противостоянием СССР и США по поводу присутствия советских ракет на территории Кубы.

Наконец, в шестой фактор «Проигранные империалистические войны» вошли войны, которые были связаны с защитой геополитических интересов России и закончились поражением или крахом государства: Русско-японская война 1904–1905 гг., Первая мировая война. Анализ значимых различий показывает, что по сравнению с поколением X, представители поколений Y и Z в большей степени склонны отмечать аналогии между происходящим и экономическими кризисами, социальными катастрофами и репрессиями (см. таблицу 3.9). Это указывает на более выраженные негативные ожидания по поводу будущего в данных поколениях горожан и хорошо согласуется с данными других исследований. В частности, в рамках мониторинга психологического состояния общества, проводимого совестно с социологическими агентствами ВЦИОМ, ФОМ и ЦИРКОН, были получены данные, говорящие о более низкой поддержке СВО среди представителей российской молодежи, по сравнению со старшими возрастными группами, а также о высоком уровне фрустрации россиян в возрасте 18–24 лет (Нестик и др., 2022).

Построенные нами регрессионные модели подтвердили гипотезу о том, что исторические аналогии происходящих событий являются предикторами социального оптимизма и оценки будущего страны. Так, проведенный нами множественный линейный регрессионный анализ (R = 0,563; R2 = 0,317; F (5) = 63,010; p<0,001) показывает, что сравнение ситуации в России с освободительными войнами и восстановлением национальной экономики вносит наибольший позитивный вклад в социальный оптимизм, тогда как сравнения с экономическими кризисами и репрессиями, уже происходившими в России, вносят наиболее отрицательный вклад в его уровень. Другая регрессионная модель (R = 0,655; R2 = 0,429; F (5) = 102,071; p<0,001) показывает, что сравнение ситуации в России с освободительными войнами и восстановлением национальной экономики усиливает позитивную оценку будущего страны, тогда как исторические аналогии с эпохами репрессий сильнее всего снижают ее.

Таким образом, при конструировании образа будущего России личность опирается на поиск аналогий с историческим прошлым, при этом позитивные и негативные исторические аналогии могут подкреплять или ослаблять как общую оценку будущего страны, так и уверенность в способности общества справиться с предстоящими трудностями.

***

В ходе проведенных нами эмпирических исследований было показано, что оценка коллективного будущего и конструирование его сценариев тесно связаны с коллективной памятью и отношением личности к прошлому своей социальной группы.

Отношение личности к будущему и прошлому России зависит от ее оценки возможности влиять на настоящее. Осмысление коллективной истории и ожидания в отношении будущего зависят от веры личности в возможность что-либо изменить в окружающем ее мире. При наличии такого убеждения возрастает ценность уроков прошлого для будущего, а вместе с ней — протяженность коллективной временной перспективы, интерес к долгосрочному прошлому и будущему страны.

Эмпирически подтвержден феномен «стратегического оптимизма» в отношении коллективного будущего, заключающийся в обратной связи между предсказуемостью будущего страны и его позитивной оценкой, позволяющей защитить веру в справедливый мир и позитивную групповую идентичность.

Нами были проанализированы социально-психологические предикторы оценки вероятности сценариев будущего России, выявлено влияние групповой идентичности и социального доверия на оценку вероятности позитивных и негативных сценариев. Использование исторического опыта как материала для конструирования образа будущего зависит от ценностных ориентаций личности. Выделены социально-психологические функции альтернативных сценариев коллективного будущего: рационализация изменений в настоящем, планирование жизни с учетом групповой принадлежности, а также стратегический пессимизм (занижение ожиданий от среднесрочного будущего и мобилизация ресурсов).

На примере конструирования образа будущего России в условиях начавшегося военного конфликта и беспрецедентных экономических санкций нами было показано, что социальный оптимизм и оценка будущего страны опираются на поиск личностью исторических аналогий происходящих событий. Таким образом, участвуя в символическом совладании членов группы с кризисными ситуациями, коллективная память выполняет не только компенсаторную, но и прогностическую функцию: опираясь на представления о причинно-следственных связях между событиями прошлого, мы строим сценарии будущего, снижая для себя неопределенность ситуации. На наш взгляд, дальнейшие перспективы исследований в данной области связаны, прежде всего, с прояснением роли, которую играет конструирование образов коллективного прошлого, настоящего и будущего в формировании жизнеспособности личности. Феномены стратегического пессимизма и генерализованного оптимизма, известные ранее как личностные феномены, требуют дальнейшего изучения применительно к представлениям о коллективном будущем. Также представляется перспективным дальнейшее развитие концепции «сбалансированной временной перспективы» в изучении отношения личности к коллективному прошлому, настоящему и будущему.

Источник: Нестик Т.А. Коллективный образ будущего: социально-психологический анализ. – М.: Изд-во «Институт психологии РАН», 2025. С. 61-87.