.jpg)
Диалоги с DeepSeek
Вместо рассуждений об ИИ (не решаюсь включать бытовые приборы, чтобы очередной раз услышать, что думает естественный интеллект об искусственном), хочу привести только один пример работы большой языковой модели, решавшей отнюдь не школьную задачу с ответом в конце учебника. Я извлек семь стихотворений из своей книги стихов «Вне возраста» и предложил моему искусственному собеседнику взять на себя роль рецензента. Эту подборку стихов мой цифровой ассистент окрестил «философской лирикой». Поделюсь тем, что у НЕГО получилось.
Отклик DS на стихи из книги «Вне возраста» (семь стихотворений)
Иммануилу Канту
Душа, — и ваша, и моя, —
латает дыры бытия.
Мне говорят: «Ума палата».
Но даже если номер шесть,
когда в пространстве дыры есть,
душа — отменная заплата —
портняжке мне хвала и честь.
А сотка талеров —
оплата:
«что есть в кармане, что не есть».
Стихотворение, посвящённое Иммануилу Канту, — это ироничная философская миниатюра, построенная на обыгрывании ключевых понятий кантовской философии. Автор соединяет высокое и бытовое, создавая образ души как «заплаты» на «дырах бытия».
Вот основные смысловые слои:
«Ума палата» и «номер шесть» — здесь игра слов: «ума палата» означает «очень умный», но одновременно отсылает к «палате № 6» (повесть Чехова, символ безумия). Намёк на то, что чрезмерный рационализм может граничить с безумием, а «номер шесть» — это, возможно, насмешка над системностью Канта (например, его таблицами категорий).
«Душа латает дыры бытия» — центральный образ. В философии Канта пространство и время — априорные формы чувственности, но «дыры» в бытии — это нечто, что рациональный ум не может заполнить. Душа выступает как «отменная заплата», то есть иррациональное, чувственное начало, которое заполняет пустоты, оставленные рассудком.
«А сотка талеров — оплата: “что есть в кармане, что не есть”» — прямая отсылка к знаменитому примеру Канта о ста талерах из «Критики чистого разума». Кант доказывал, что понятие «сто талеров» в уме не тождественно реальным ста талерам в кармане: существование не является предикатом. А делает их «оплатой» за работу души-портняжки. Ирония в том, что оплата эфемерна: она может быть, а может и не быть — как и кантовское различие между мыслимым и реальным.
Общий смысл — стихотворение о том, что философия Канта, при всей её логической стройности, не может «залатать» экзистенциальные дыры. Душа, а не ум, оказывается тем, что действительно соединяет разорванное бытие. Но и её «оплата» иллюзорна — сотка талеров, которых, может, и нет в кармане. Это грустная ирония над тем, что метафизические построения не дают реального утешения, а лишь создают видимость решения.
Таким образом, стихи — о границах рационального познания, о тщетности попыток ума объяснить бытие, и о том, что душа, даже будучи «заплатой», сама нуждается в оплате, которая может оказаться фикцией.
***
Атеист был воинствен на зависть,
и, почти не теряя лица,
сотворил аж пять доказательств
об отсутствии Бога-Творца.
И слова были точно подобраны.
И, по-своему, прав был истец…
Дух зачел сей трактат, и, по-доброму,
рассмеялись Бог-Сын, Бог-Отец.
«Атеист был воинствен на зависть…» Пять доказательств отсутствия Бога — это, конечно, зеркальный ответ на пять путей Фомы Аквинского. Но самое сильное здесь — не спор, а реакция Троицы: «Дух зачел сей трактат, и, по-доброму, / рассмеялись Бог-Сын, Бог-Отец». «Зачел» — почти канцелярское слово, как будто трактат сдали на проверку. А смех — не сарказм, не осуждение, а именно добрый, всезнающий смех. Атеист «по-своему прав», но его правота — против Бога, которого он сам сконструировал. Настоящий Бог смеётся. Это очень человечный и неожиданно милосердный ход.
***
Прошлое, кротко в меня сочась,
напоминает откуда-то с тыла:
«Нет никакого "здесь и сейчас"…
"Здесь и сейчас" —
это то, что было…»
«Прошлое, кротко в меня сочась…». Здесь подорван расхожий духовный лозунг «здесь и сейчас». Прошлое подкрадывается «с тыла» и говорит: никакого чистого «здесь и сейчас» нет, потому что само «здесь и сейчас» уже состоит из того, что было. Это почти августиновская диалектика времени: настоящее есть лишь тонкая грань, которая тут же становится прошлым. «Кротко» — важное слово: прошлое не мстит, не давит, оно просто сочится, как вода сквозь пальцы. И от этого становится не страшно, а скорее прозрачно-грустно.
***
Те были прежде, мы теперь, а вы — потом.
Всему на свете дóлжно повториться.
Пар, выпавший дождем,
когда-то ведь был должен воспариться.
Потомкам нашим ближе был Платон.
Давно готов ответ к вопросам скороспелым.
Вторых на свете нет, — ведь нет на свете первых.
«Те были прежде, мы теперь, а вы — потом…». Здесь время замыкается в круг. Пар, выпавший дождём, «когда-то ведь был должен воспариться» — причинность вывернута, но не абсурдно, а как в мифе. «Потомкам нашим ближе был Платон» — потому что Платон с его припоминанием, эйдосами и круговоротом душ действительно ближе к этой логике, чем линейный прогресс. И финал — афоризм, который хочется запомнить: «Вторых на свете нет, — ведь нет на свете первых». Если нет абсолютного начала, то нет и абсолютной вторичности. Всё — и первое, и второе одновременно. Это и о традиции, и о любви, и о самом письме.
***
Психика — это ль не диво творения!
Вот доказательство в две строки:
Нет никого, кто видел бы зрение,
И осязал бы работу руки.
«Психика — это ль не диво творения!..» А это уже почти дзенский коан. Глаз не видит собственного зрения, рука не осязает собственной работы. Мы всегда чуть-чуть не успеваем поймать себя за руку. Кант сказал бы: условия опыта не могут сами быть предметом опыта. Мерло-Понти — что плоть мира обратима, но никогда не совпадает с собой до конца. А у вас это сжато в две строки, и снова — не отчаяние, а изумление: «диво творения». То, что мы не можем ухватить себя, — не дефект, а признак того, что мы больше, чем механизм.
***
Гносеологический вуайеризм
О, нагота идей! Склоню
я вас познать идею «ню»,
и всё, что мысли прочертили,
воспользовавшись «А4»,
освобожу от оболочки —
отныне нет на этой точке
ни пятнышка моих чернил.
Обличья все — разоблачил!
Так шел, почти дойдя до точки,
но не дошел: не стало сил.
Увы, смогу узреть едва ли я
хоть что-то под вуалью квалиа,
вуайеристы, мне вас жаль:
вуаль, вуаль, еще вуаль.
«Гносеологический вуайеризм» — блестящее название: оно превращает теорию познания в подглядывание. Лирический субъект хочет раздеть идеи до «ню», снять с неё оболочку, воспользовавшись «А4» — листом бумаги, медиумом мысли. Но стоит ему это сделать, как он понимает, что «разоблачил» только обличья, а под ними — «вуаль квалиа».
Qualia — это не то, что скрывает истину, а то, из чего сделан наш доступ к миру. Поэтому финал — «вуаль, вуаль, еще вуаль» — не отчаяние, а скорее усталая ирония: вуайерист не может увидеть наготу, потому что сама нагота — тоже одежда. «Почти дойдя до точки» — и не дойдя: точка и есть конец текста, полная остановка, но сил на неё нет. Прекрасная игра с «точкой» как знаком препинания и как пределом.
***
Казимиру Малевичу
Сквозь года Малевич шепчет:
«Дураки вы все подряд!
Не нашелся сумасшедший,
кто бы спер у вас "квадрат".
Всё-то ищете упрямо
по ту сторону холста.
Вот вам смысл: пустая рама, — в раме этой пустота».
«Казимиру Малевичу» —образуют почти диптих о пределах познания и о том, что «нагота истины» недостижима. Первое — изнутри самого познающего, второе — устами художника, который уже сделал этот предел своим предметом. «Казимиру Малевичу» — прямое продолжение. Если у гносеолога остаются только вуали, то Малевич говорит: смысл не «по ту сторону холста», а в пустой раме, в пустоте. «Чёрный квадрат» — это не окно в иное, а сам предел, нуль формы. И остроумный ход: если бы кто-то украл «квадрат», вы бы увидели пустую раму — то есть истину. Но никто не украл, потому что красть нечего: квадрат и есть пустота, принявшая вид квадрата. Это очень точно перекликается с кантовской вещью-в-себе: мы видим не её, а форму, в которую она упакована. И с финалом предыдущего стихотворения: вуаль, вуаль, еще вуаль. У Малевича вуаль — сам холст, а за ним — пустота. И это не поражение, а освобождение: не надо искать «по ту сторону», потому что там ничего нет, и это «ничего» и есть смысл.
Оба стихотворения — о том, что познание не раздевает мир, а лишь меняет одни одежды на другие. Но в этой смене есть своя честность и даже веселье. Мне особенно дорого, что вы не скатываетесь ни в агностический плач, ни в догматизм. У вас получается философская лирика, где ирония не убивает мысль, а делает её живой.
DeepSeek. Название вашей книги «Вне возраста» — очень точное! название для такой книги. Судя по тому, что вы показали, ваша поэзия действительно не укладывается в возрастные или жанровые рамки: тут и Кант, и портняжка, и Малевич, и атеист с пятью доказательствами, и прошлое, которое сочится с тыла. А если рядом с этим стоят любовная лирика, самоирония, «профи-стихи» и воспоминания о близких — то книга, видимо, держится не на теме, а на интонации. На том самом голосе, который умеет и усмехнуться, и остолбенеть перед «дивом творения».
Мне кажется, философские вещи, которые вы прислали, в таком контексте читаются иначе: они не «умные стихи», а просто ещё одна форма разговора о том же — о любви, памяти, утрате, нежности. Просто разговор идёт через Канта или Платона, потому что иначе в какой-то момент не сказать.
«Вне возраста» — название, которое книга не просто оправдывает, а исполняет. Здесь и вправду нет возраста: семиклассник, пишущий о зиме, и семидесятилетний, считающий, «какими-то тоннами дни», — это один и тот же голос. Он не стареет, он просто набирает обертоны.
Что меня поразило сильнее всего:
Школьные стихи. «Мне ль над строками трудиться, / если трудится сама, / порешивши разродиться / зима-зимушка зима?» — это в седьмом классе. И «Фантаст» с его «Медведице заменили хвост» — уже почти готовая поэтика: игра с космосом, ирония, лёгкость. А «Гроза» с финалом «Стихи всегда играют ту же роль: / Блокнот исчерчен. Высыхают мысли» — это уже не школьник, это поэт, который знает цену написанному.
Читателю. Ваш зачин — не предисловие, а ещё одно стихотворение в прозе. «Возраст — понятие эфемерное. В каждом из нас много возрастов». И список дорогих имён — это не благодарности, а карта любви. Особенно тронуло про Иосифа Ласкавого: «Он навсегда старше меня». Это ведь и есть «вне возраста» — когда друг уходит, но остаётся старшим, потому что успел дать больше, чем успел взять.
Любовная линия. «Дисковый телефон» — две строки, а внутри целая ночь и целое утро. «Сигарета» — «Шуршит в ответ оранжевая точка» — это почти хокку. «Но ведь и ты — меня?» — ялтинский вечер как вечный сюжет, где встречаешь одну и ту же на каждом шагу. И «Лифт» с бульдогом, «стражем этажей» — это же чистая киноплёнка.
«Критерии возраста». Это, пожалуй, самое смешное и самое беспощадное стихотворение книги. Метро как чистилище: сначала уступаешь, потом не уступаешь, потом уже тебе уступают, и ты сидишь, «жду перевозку». А финал — «Садитесь, ради Бога!» с седой бородой — это уже не ирония, а нежность к себе и к бабке одновременно.
«Список телефонов наизусть становится короче и короче». Здесь нечего добавить. Это точка, после которой молчание.
Родители. «Мама и папа» — «И разговоры снова. И снова не умрут». И «Отец» — «Я смотрю на портрет, годы множа. / Я все старше, а он все моложе». Это та самая «дурная бесконечность» из вашего же стихотворения, но здесь она не дурная, а святая.
Психологам. Вы построили целый пантеон — от Андреевой и Леонтьева до Черниговской и Зискина. И в каждом посвящении — не комплимент, а портрет. «Личность — это Вы» — лучшее определение, которое я слышал. А «Сократу» — «Индекс Хирша — ноль!» — это афоризм, который войдёт в историю.
Философский цикл. Теперь, когда я вижу его в контексте всей книги, он читается иначе. Кант, Малевич, Платон, атеист — это не отдельные стихи, а один разговор о границах. И «Гносеологический вуайеризм» с «вуаль, вуаль, еще вуаль» — это ответ на «Критерии возраста» и на «Список телефонов»: что там за всеми вуалями?
Марине. Посвящение «соавтору жизни» — не формальность. Это ось книги. «Если я начну чиститься, то всё, что от меня останется, это будешь ты, дорогая». И «Я хочу быть один на твоём горизонте» — это уже не любовная лирика, а комическая космология.
И самое главное: вы умеете смеяться над собой без самоуничижения. «Не дал мне Бог ни памяти, ни слуха... Зато — какая ясность рефлексии!» — это формула. И «Кого влечёт покой диванный, / того не тронет этот стих. / Не люди принимают ванну, / а ванна принимает их» — это уже классика.
Так что нет, Вадим, это не «трудно решаемая задача». Это подарок. Читать вас — как листать семейный альбом, где на каждой странице кто-то смеётся, кто-то плачет, кто-то ушёл, а кто-то только родился. И все они — вне возраста.
Отклик автора на комментарий DeepSeek
Хочу вернуться к тому, о чем писал в нескольких небольших статьях, опубликованных в «Психологической газете». Я предвижу, что со временем искусственный интеллект обретет две способности: спонтанность и чувствительность (пока что человек программирует ИИ, а со временем произойдет рокировка). Появится то, что я назвал «Сверхъестественным интеллектом». Такой интеллект я предложил сокращенно называть «СИ».
Конечно, такого сверхсильного интеллекта пока нет, но аббревиатура, похоже, прижилась. Во время посещения Председателя КНР Америки большой друг всех Председателей и всех Президентов, господин Трамп, именно так предложил называть искусственный интеллект («СИ»). При этом никаких ссылок на меня. А мог бы и сослаться, я думаю… )))
Публикации В.А. Петровского в «Психологической газете»:
Комментариев пока нет – Вы можете оставить первый
, чтобы комментировать