«Во всём виноват он».
Кто?
Кто-кто… Amazon
Какими мы будем: экзистенциальный ответ на вызовы цифровой эпохи? Вот ключевой вопрос, который ставит мой друг Илья Ломакин‑Румянцев.
На фоне алармистских сценариев будущего экономист, социальный аналитик Илья Ломакин‑Румянцев делится штрихами портрета человека Антропологии Будущего. Ключевое достоинство этого человека — автономное пространство нашего неповторимого «Я», неспешный ритм своей собственной жизни, счастье общения со значимыми «Другими», а не навязанный спринт в погоне за чужими успехами.
Илья Ломакин‑Румянцев проницательно подмечает, что монастыри исчезают не тогда, когда рушатся стены храма, а когда храм покидает последний монах, знавший устав.
Так и человеку для того, чтобы не растерять человеческое в человеке, нужна не платформа, для которой человек лишь ресурс экономики овладения вниманием, а нужны те Другие, которых наш соотечественник, великий психофизиолог Алексей Алексеевич Ухтомский, называл Заслуженными Собеседниками.
Без неспешного общения с ними распадётся связь времён, и мы утратим редчайший шанс стать самими собой, шанс смеяться, восхищаться дарами культуры, любить и быть любимыми.
Александр Асмолов,
заслуженный профессор МГУ им. М.В. Ломоносова
***
«Цивилизация очень часто сначала создаёт среду максимального удобства, а потом начинает искать способы защитить человека от последствий этого удобства». Уже в этом месте внимательный читатель имеет право насторожиться. Потому что любая статья, начинающаяся с почти библейского обвинения одной корпорации в цивилизационном переломе, рискует оказаться либо конспирологией, либо колонкой человека, который слишком долго сидел в интернете после полуночи.
Ну хорошо, не только он. Мы всё время пытаемся сделать жизнь лучше, а потом с удивлением обнаруживаем, что опять где‑то обмишурились.
Сначала: доставка за один день, мгновенный поиск, бесконечный выбор, исчезновение очередей, исчезновение ожидания, исчезновение расстояния.
Потом: эпидемия тревожности, дефицит внимания, ощущение утраты смысла, кризис идентичности, рост радикализма, ностальгия по «настоящему», культ силы.
Это, конечно, очень красивая схема. Настолько красивая, что где‑то вдалеке уже начинает нервничать приличный историк. Потому что реальная история обычно устроена менее элегантно. Она плохо помещается в формулы вида: «доставка за четыре часа → авторитарный поворот цивилизации».
Критики немедленно скажут: рост правых движений связан с демографией, миграцией, деиндустриализацией когда‑то лидировавших стран, войнами, кризисом среднего класса, геополитикой и ещё примерно сорока процессами, о которых автор этого текста предпочёл не вспоминать ради сохранения ритма абзаца. И будут правы.
История вообще редко объясняется одной причиной — если исключить историю с райским яблоком. Но большие исторические изменения создают среду, внутри которой разные кризисы начинают усиливать друг друга.
Индустриализация не «создала» национализм напрямую. Телевидение не «создало» массовую политику напрямую. Но и то, и другое радикально меняло способ восприятия мира. Газеты работали с человеком читающим. Радио и телевидение — с толпой. А цифровая эпоха работает с каждым человеком отдельно.
Причём дело не только в технологиях. Человек вообще существо довольно неудобное. Он всегда хочет невозможного: быть как все — и одновременно быть особым.
Большинство людей, если честно, не хотят настоящей уникальности. Настоящая уникальность опасна. Она слишком часто заканчивается одиночеством, конфликтом или изгнанием. Обычно человеку нужна более комфортная версия исключительности: быть «не как все», но внутри своей стаи.
Отсюда, возможно, и появился массовый нонконформизм цифровой эпохи: люди, отчаянно пытающиеся быть оригинальными одинаковым способом. Полное слияние со всеми переживается как исчезновение личности. Изоляция — как социальная смерть. Поэтому человек всё время ищет баланс: достаточно похожести, чтобы быть принятым; достаточно отличия, чтобы чувствовать себя живым.
Да, это тоже подозрительно красивая формула. Но у человеческой психики вообще плохая репутация в вопросах стилистической умеренности. Из этого конфликта вырастают многие социальные роли.
Конформист держит нос по мейнстриму. Радикалы почти всегда начинают с бунта против правил, а заканчивают созданием новых правил и новых правильных людей. Консерватор понимает, что общество держится на множестве опор, о которых обычно вообще не думают, пока они не начинают рушиться. Именно поэтому общество часто «правеет» не через убеждённых идеологов, а через массовую адаптацию к новым нормам тревоги, силы и жёсткости.
Тут критик снова возразит: «Вы романтизируете прошлое. Мир локальных сообществ был не только устойчивым, но и удушающим». И это правда. Для миллионов людей интернет стал освобождением: от провинциальной изоляции, навязанных ролей, локального давления, одиночества редких интересов. Цифровой мир дал нам возможность находить «своих» без оглядки на часовые пояса.
Но за развитие мы всегда платим, сами того не замечая. Оказалось, что оборотной стороной многих ограничений была устойчивость. Мир стал свободнее. А счастья нет.
Долгое время глобальный либеральный мир обещал: больше свободы, больше выбора, больше индивидуальности, меньше границ и ограничений.
***
XXI век войдёт в историю не только как эпоха искусственного интеллекта, климатических кризисов или геополитического передела мира. Возможно, это будет эпоха главной борьбы за человека. Причём борьбы не в старом политическом смысле. Не между капитализмом и социализмом. Не между государствами. И даже не между богатыми и бедными.
Главный конфликт столетия может пройти глубже: между алгоритмической средой, оптимизированной под удержание внимания, и малыми человеческими структурами, воспроизводящими устойчивых людей.
Индустриальная эпоха создала массового человека через большие институты. Семья, школа, армия, церковь, университет, производственный коллектив — все они формировали дисциплину, идентичность, способность жить ради будущего. Человек существовал внутри плотной социальной ткани.
Советская система пыталась вывести человека из семейной приватности в коллективную среду: пионерия, комсомол, заводская жизнь, культ трудового коллектива, общие ритуалы, общие песни, общий горизонт. Человека проектировали большие структуры.
Цифровая эпоха довольно быстро разрушила эти механизмы. Семья ослабла. Коллективы распались. Религия потеряла монополию. Работа перестала быть пожизненной идентичностью. Общие культурные потоки исчезают. И образовавшийся вакуум начали заполнять платформы.
Впервые в истории базовой средой формирования личности становится не община, не класс и не государство, а персонализированная алгоритмическая лента. Она знает человека лучше соседей, учителей и иногда лучше семьи. Она формирует язык, эмоции, нормы, желания, политические реакции, ощущение статуса и даже ритм внимания. Причём делает это не ради воспитания человека, а ради удержания вовлечённости.
Можно возразить, что подобные страхи человечество переживает не впервые. Сократ жаловался на письменность. В XVIII веке боялись романов. В XIX — массовой прессы. В XX — телевидения. И каждый раз казалось, что новая среда разрушает способность думать.
Но дело, возможно, не в самом факте появления новой информационной среды, а в масштабе и степени персонализации воздействия. Впервые мы сталкиваемся с непрерывным подстраиванием под конкретную психику в режиме реального времени. Никогда прежде человек не жил внутри настолько индивидуально сконструированного потока стимулов.
При этом проблема не в том, что люди внезапно «стали слабыми». Можно справедливо заметить, что разговоры о «потере воли» часто звучат как романтизация прошлого. Индустриальная эпоха вовсе не была золотым временем устойчивых личностей. Семья, школа и коллектив нередко воспроизводили не только солидарность, но и насилие, конформизм и страх. И это действительно так.
Проблема XXI века не в том, что раньше люди были лучше. Новая ситуация заключается в другом: впервые огромная часть среды начинает системно оптимизироваться под удержание внимания как экономического ресурса. Алгоритм не заинтересован в зрелой личности. Зрелый человек слишком автономен: хуже реагирует на стимулы, лучше переносит скуку, способен к отсроченному вознаграждению и имеет внутренние опоры. Для экономики внимания такой человек не слишком удобен.
Поэтому постепенно начинает вознаграждаться не глубина, а реактивность: быстрая эмоция, мгновенный отклик, постоянная стимуляция, дробление внимания, зависимость от внешнего подтверждения.
Здесь легко услышать ещё одно возражение: человек вообще не обязан жить как монах или стоик. Люди всегда любили праздники, карнавалы, лёгкость, развлечения и удовольствие. Цивилизация строилась не только монастырями, но и ярмарками, кабаками, любовными историями и бесполезностью. Это тоже правда.
Обычный человек — не машина и не эталон самодисциплины. Попытка превратить общество в монастырь обычно заканчивается либо лицемерием, либо жестокостью. Речь не о запрете удовольствий и не о культе аскезы. Речь о другом: любая сложная цивилизация требует некоторого количества людей, способных к отсроченному действию: учёных, инженеров, врачей, предпринимателей, учителей, офицеров, родителей.
Если массово исчезает способность к длительной концентрации и усилию, общество может ещё долго выглядеть технологически успешным — но постепенно начинает терять несущие конструкции.
Нужно учитывать и ещё одну проблему, возможно, более опасную, чем сама алгоритмическая среда. Способность к внутренней устойчивости почти никогда не воспроизводится сама собой. Почти у каждого человека, сохранившего способность к длинному усилию, в биографии обычно был кто‑то особый: отец, мать, учитель, тренер, научный руководитель, старший товарищ, командир, иногда просто один взрослый, который умел жить не только от импульса к импульсу.
Такие люди передают не столько правила, сколько внутренний ритм жизни. Они показывают, что можно: читать длинные тексты, держать слово, не бросать дело после первой неудачи, не жить в режиме постоянного эмоционального возбуждения, строить горизонт дальше ближайшей вспышки удовольствия. Их влияние часто почти незаметно. Но именно через них воспроизводится способность человека быть взрослым.
Рокфеллеру приписывают фразу: «То, что семья обсуждает за столом, становится её будущим». Трудно проверить, говорил ли он это буквально. Но сама мысль точна.
Цивилизации вообще воспроизводятся не только через институты, законы и экономику. Они воспроизводятся через повседневные микроритуалы: о чём говорят дома, как взрослые реагируют на трудности, умеют ли слушать, умеют ли ждать, умеют ли концентрироваться, есть ли в доме книги, есть ли длинные разговоры, есть ли уважение к труду и мастерству.
Если несколько поколений подряд будут воспитываться внутри среды постоянной стимуляции, то может начать исчезать сам тип взрослого, способного передавать устойчивость дальше. Монастырь исчезает не тогда, когда ломают стены. А тогда, когда уходит последний монах, помнящий устав. И это уже не вопрос технологий. Это вопрос культурной передачи.
Разумеется, всё это можно счесть чрезмерным драматизмом. Человек адаптивен и всегда менялся вместе со средой. И это верно. Возможно, цифровая эпоха действительно создаст новый тип личности — менее линейный, менее терпеливый, но более гибкий и быстрый. Возможно, часть старых форм концентрации действительно уйдёт, как когда‑то ушли навыки устного эпоса после появления письменности.
Но именно поэтому вопрос становится ещё важнее: какие человеческие качества цивилизация считает настолько ценными, что готова сознательно их сохранять.
Сейчас неожиданно начинают возвращаться практики, которые ещё недавно казались странными или старомодными: долгое чтение, тишина, спорт, работа руками, длинный разговор, офлайн‑общение. Скорее, как попытка сохранить автономию внимания, чем как форма аскезы или морального превосходства.
Постепенно возникает новый антропологический разлом. Не по крови. Не по классу. Не только по деньгам. И даже не по интеллекту. А по способности удерживать собственную психику под контролем.
Главным дефицитом XXI века становится не информация — её слишком много. Главным дефицитом становится внутренняя собранность. Способность долго концентрироваться, терпеть фрустрацию, жить ради дальних целей, не растворяться в потоке стимулов, не терять идентичность в алгоритмической среде.
Нетрудно заметить и опасность такого взгляда. Он легко начинает делить людей на «правильных» и «испорченных», на носителей дисциплины и массу людей, всё сильнее зависимых от внешней стимуляции. История показывает, что идеи о «правильном человеке» слишком часто превращались в высокомерие, культ чистоты или авторитарные проекты воспитания.
Поэтому речь не о создании новой касты аскетов. Скорее о том, что в мире тотальной конкуренции за внимание способность к внутренней устойчивости постепенно становится редким и ценным навыком — примерно так же, как грамотность когда‑то была привилегией меньшинства.
Если массовая среда всё сильнее оптимизируется под рассеяние внимания, общество почти неизбежно начнёт производить ответную реакцию: малые структуры, внутри которых будут сознательно выращивать другой тип человека. История знает такие примеры. Во времена распада больших систем возникали монастыри, философские школы, протестантские общины, университетские корпорации, интеллектуальные кружки, диаспоры. Они сохраняли не просто знания — они сохраняли способность к длительному усилию и внутренней дисциплине.
В XXI веке такими структурами могут стать самые разные микрогруппы: от интеллектуального салона до спортивной секции, от семейной традиции совместных ужинов до закрытого исследовательского сообщества. Но функция у них будет одна: поддержание способности человека сохранять устойчивость внутри среды, заинтересованной в его рассеянии.
Впрочем, и здесь нет гарантированного спасения. Малые сообщества легко превращаются в секты, пузыри, системы контроля и страха. Реакция на хаос нередко рождает соблазн жёсткого порядка. Поэтому вопрос будущего — не в том, чтобы «вернуть прошлое» или построить общество тотальной дисциплины. Прошлое не вернётся. И человек не перестанет любить удовольствие, эмоции, отвлечение и игру. Потому что вопрос XXI века, возможно, уже не в том, какие технологии создаст человек. А в том, сумеет ли человек сохранить качества, без которых человеческая цивилизация теряет глубину, устойчивость и способность передавать себя дальше.
Илья Ломакин‑Румянцев,
кандидат экономических наук, руководитель Центра развития потребительского рынка экономического факультета МГУ.
Источник: «Вести образования»
Комментариев пока нет – Вы можете оставить первый
, чтобы комментировать