Новые этические контексты психологии

Дмитрий Алексеевич Леонтьев, профессор, доктор психологических наук, заведующий Международной лабораторией позитивной психологии, личности и мотивации, профессор департамента психологии факультета социальных наук Национального исследовательского университета «Высшая школа экономики», выступил с докладом «Новые этические контексты психологии» на 20-м Санкт-Петербургском Саммите психологов. Публикуем текст доклада.

В последнее время меня волнуют вопросы на грани психологии и этики, сочетание вопросов психологии и этики. Я даже не буду говорить о том, о чём мои предварительные тезисы, которые опубликовала «Психологическая газета».

Тема сегодняшней панельной дискуссии «Этика эпохи постмодерна. Вернёмся к истокам человечности». Скажу пару слов про этику, про эпоху постмодерна и про истоки человечности.

Почему, собственно говоря, так важны сейчас проблемы на грани психологии и этики, в которые приходится всё время упираться. Этика — об абсолютном, о том, что верно в любых условиях, без скидки на обстоятельства, без скидки на контексты. Добро и зло — понятия абсолютные с точки зрения этики. Здесь нет между ними переходов, нет полутонов.

С точки зрения психологии, наоборот, всё относительно. Всё можно понять, всё можно объяснить, всё можно привязать к каким-то контекстам.

Психолог не должен в работе с людьми занимать жёсткую абсолютную позицию. Психолог — это не тот человек, который знает, как надо, как должно. Это человек, который готов принять любую позицию и помочь человеку выпутаться из того, во что он запутался.

Виктор Франкл говорил, что инстинкт не говорит человеку, в отличие от животных, что ему нужно делать, но теперь и традиции не говорят ему, что он должен, и можно опасаться того, что однажды человек уже не будет знать, что он хочет.

У него несколько формулировок, которые показывают перекрёсток между нашей биологией, которая задаёт одни императивы, и обществом, которое задаёт другие императивы, при этом само общество очень неоднородно.

Проблема не в том, что человек социален, а в том, что человек полисоциален. Человек включен не просто в социальный контекст, а во много разных социальных контекстов, которые друг другу противоречат.

Last, but not least. Человек сам себя выстраивает как контекст своей собственной жизни, по отношению к которому он самоопределяется. Это про этику.

Теперь по поводу истоков человечности. Сама формулировка подразумевает, что есть какие-то истоки человечности, к которым надо возвращаться. Мы куда-то от них ушли, теперь стоит вопрос о том, как к ним возвращаться. Вот это у меня вызывает сразу некоторое сомнение.

Потому что истоков человечности не было. Человечность — это что-то постоянно развивающееся, постоянно становящееся, которое движется в вперёд и вверх или к неизвестной, непонятной точке, которую мы не можем точно сформулировать, но это то, что развивается прижизненно, развивается как результат наших собственных усилий, вложений и действий.

К.Г. Юнг первым ввёл замечательную идею собирания себя, дальше это подхватил М.К. Мамардашвили. Это важная идея: мы собираем в себе человеческое, культивируем.

В последнее время опять стали говорить про понятие «культивация». Мы культивируем в себе человеческое, и это не истоки, а наоборот. Мы движемся вперёд и движемся по той линии, где мы сами должны решать и определять, что хотим.

В чём проблема современного постмодернистского общества, во многом отчасти тупикового? Как раз то, что описал Франкл: с одной стороны, человечество привыкло, что существуют социальные нормы, которые говорят нам, что и как мы должны делать, задают те силовые линии, по которым нам нужно двигаться, преодолевая с помощью социальных регуляторов наши непосредственные биологические импульсы.

А дальше выясняется, что эти социальные регуляторы тоже не абсолютные. В этом, собственно, суть идеи постмодернизма.

В середине XX века гносеология, теория и история науки пришли к чёткому формулированию, что системы ценностей, традиций, то, что считалось чем-то безусловным и неоспоримым, на самом деле случайны и относительны.

Но если нет этих регуляторов, если они случайны и относительны, без них-то жить всё равно нельзя. Если Бога нет, то всё дозволено? Не совсем. Всё немножко сложнее.

Я рекомендую книгу замечательного петербургского философа Григория Тульчинского «Постчеловеческая персонология». Он как раз анализирует то, каким образом разрешать этот постмодернистский тупик: регуляторов нет, но без них жить нельзя. И он показывает, что выход из этого лежит на пути принятия на себя ответственности за конструирование собственных регуляторов, через категории личности, смысла и ответственности. Границы личности там, где границы ответственности.

Здесь можно привести метафору этики эпохи постмодерна: мы сошли с рельс. Мы перешли из режима трамвая через режим троллейбусов в режим электробусов. То есть мы можем уже более свободно двигаться, мы сами решаем, куда нам двигаться.

Другой важный вопрос: в какой степени каждый из нас индивидуально в состоянии это делать?

Свобода, как говорил справедливо Франкл, — это ориентация на смыслы и принятие ответственности за движение в поле этих смыслов.

Я даже некоторое время назад придумал термин, обозначающий искусство личной ориентации в поле смыслов и движения не по силовым полям биологических и социальных регуляторов, а по силовым полям, которые задают смыслы. Это слово «ноонавтика». Мы с вами ноонавты в той мере, в которой берём на себя ответственность за следование своим смыслам и ценностям, которые находим внутри себя. Бог внутри.

Теперь реагирую на то, что было сказано сегодня ранее.

«Алгебру совести» Владимира Лефевра сегодня уже вспоминали. Этот выдающийся междисциплинарный ученый показал, что существуют разные логики и разные стратегии соотношения целей и средств. И из того, как мы понимаем соотношение целей и средств, логически следует выбор в пользу добра или в пользу зла и представление о допустимости или недопустимости компромиссов.

При этом он показал, что мы не должны стремиться к добру, мы должны стремиться, как формулировал А.И. Солженицын, «жить не по лжи». Потому что со злом всё гораздо более определённо, чем с добром. Является ли что-то злом или нет, гораздо более однозначно. А что такое хорошо, что такое добро? Это более субъективно. Не случайно в языке появилось в последнее время такое амбивалентное понятие, как «причинить добро». Догнать и причинить добро: то есть некоторое насильственное действие, добро с точки зрения творящего, но с точки зрения реципиента это неоднозначно.

Я заинтригован той книгой, которую мне Татьяна Владимировна Черниговская уже подарила, «Мозг и его Я». У меня сразу возник вопрос: кто чей? Мозг и его Я или Я и его мозг?

Что касается проблематики искусственного интеллекта… Можно ли рассматривать это столкновение как некоторую отдельную реальность. Я когда-то в книге «Психология смыслов» в главе, посвящённой трансформации смыслов с изменением структуры личности, описывал три механизма, три ситуации, в которых происходят такие радикальные трансформации.

Первое — столкновение с неподатливой реальностью, критические ситуации по Ф.Е. Василюку.

Второе — столкновение с другим человеком, не с объективным миром, а с миром в лице другого человека, другой личности, ситуация диалога

Третье — столкновение с миром художественного произведения.

Может быть, столкновение с не всегда удобным вариантом искусственного интеллекта можно рассматривать как четвёртый вариант?

Мы ещё не выяснили, какие трансформации возможны, что ему можно передать, что нет.

Ранее сегодня Г.Т. Базарова говорила об «Октаве» различных форм работы практического психолога. Мне это напомнило аналогичную модель, которую Джеймс Бьюджентал описывал в книге «Искусство психотерапевта», тоже спектр различных форм воздействия и переход от одних к другим. Вероятно, какие-то из них можно доверить языковым моделям, какие-то, наверное, нет. И это, конечно, вопросы, которые ещё долго будут оставаться.

Сегодня упоминалось, что искусство нас в большей степени продвигает, чем наука, оно полезнее. И для меня, пожалуй, сейчас самый главный автор, который все те вопросы, которые мы обсуждаем в контексте проблематики искусственного интеллекта, в том числе вопросы этики, ставил ещё более полувека назад, и который звучит сейчас исключительно современно, — это Станислав Лем.  

Есть ли шанс выиграть бой за человека? Хороший вопрос. Но опять же — выиграть у кого и что в результате этого выигрыша останется на поле боя, пейзаж после битвы. Вспоминается замечательная фраза: «Митьки никого не хотят победить».

Кого надо побеждать? Или вопрос, наоборот, о том, чтобы что-то сохранить? Чтобы сохранить, не обязательно победить. Я несколько лет назад, здесь выступая, говорил о том, что в тех ситуациях, когда внешние обстоятельства обладают доминирующей силой и трудно рассчитывать на возможность их победить, у нас всё равно остаётся одна возможность — играть на ничью, не давать себя победить. Главное — это не победить, а выстоять и выдержать, не дать победить себя.

Полная видеозапись выступления: