В Санкт-Петербургском Манеже проходит выставка «Русский императив». Она раскрывает тему подвига русского человека, прошедшего не одну войну. Императив — одно из центральных понятий моральной философии И. Канта, связанное с представлением о долженствовании человека выполнять некие моральные обязательства, независимо от личных предпочтений. И с этим невозможно не согласиться, но посещение выставки привело к некоторым умозаключениям, в результате которых разговор о морали перешёл в иную плоскость. В целом, выставка рассказывает не столько о войне, сколько о человеке на войне, по сути, о человеке экзистенциальном, так как тему войны невозможно раскрыть, находясь вне её, то есть отстранённо, формально.
Тема войны актуальна во все времена, недавно она была представлена большой выставкой в Союзе художников. Но сегодня хочется продолжить одну мысль, обозначившуюся года три-четыре назад при посещении выставки «Война и мир в русском искусстве» в Русском музее. Рассматривая картины, заметила одну особенность: в русской батальной живописи человек зачастую не имеет индивидуальной характеристики.
При входе в залы Манежа зрителя встречает гигантская голова с горящими глазницами. Этот образ вызывает много нареканий, он очень агрессивен и нелицеприятен. Но это именно тот образ, который может олицетворять войну как зло. В первых же залах представлена батальная живопись Василия Верещагина, которая напоминает подробностью изображения сводки с фронтов. Это война как она есть — в ней смерть, кровь, разрушение. Да, война стирает человеческую индивидуальность, она несёт смерть, которой всё равно, кто перед ней. Индивидуальными чертами награждались в живописи только полководцы. Если обратиться к древнерусскому искусству, то и там отряд воинов — это безликая плотно сбитая масса, готовая отразить удар.
Такой подтекст можно прочесть и в работах более позднего периода. Это есть и на картинах наших современников. Дело даже не в том, что художник изобразил удаляющиеся фигуры (Андрей Мыльников, «Прощание»), или затемнил их лица (Сергей Данчев, серия «Воины»), или изобразил их со спины (К.А. Васильев, «Тоска по Родине»). Это могут быть вполне конкретные солдаты, но как-то очень похожие один на другого (Маргарита Хвостова, «Молебен»). Война стирает индивидуальности, но человек остаётся при этом человеком. В моменты тяжелейших испытаний все его человеческие качества обостряются, он должен защитить себя, сохранить биологическую жизнь. Но при этом он должен сохранить в себе человека.
Человек — это не только видимые качества, а это глубокая личностная внутренняя работа. Он рожден в мире, где никогда не прекращались войны, не прекращалось страдание, он с ним живёт и превозмочь его может, только подняв это страдание на высоту. «Страдание каким-то образом перестает быть страданием, после того как оно обретает смысл, такой, например, как смысл жертвенности»1. Человек как существо, всегда обладающее свободой выбора, волей к действию, может выходить за пределы своей биологической природы, являясь существом самотрансцендирующим.
Для нас, потомков, война не только эмоциональное переживание, это составляющая нашего мировоззрения. Не успев забыть об одной, мы уже переживаем другую. И в искусстве должно отражаться это мировоззрение, тогда оно будет отзываться в нас не только как эмоция. Картины не должны быть только назидательными или душещипательными, а раскрываться в нас естественно и глубоко. Как, например, небольшая работа Евсея Моисеенко «Ветераны», которая уже не столько о войне, сколько о человеке, его глубинах, в которых живёт вера отцов.
На выставке много обращений к евангельским персонажам, и это понятно. Это не просто символы, а те смыслы, которые часто не вербализуемы, но подсознательно переживаемы (Татьяна Назаренко, «Партизаны пришли»).
На представленных картинах — война, жизнь на войне, живые люди, переживающие сильные эмоции. Всё это нам глубоко понятно, но есть о чём ещё поразмышлять. У Ольги Берггольц есть такие строки, которые потрясают своей глубиной:
В грязи, во мраке, в голоде, в печали,
где смерть как тень тащилась по пятам,
такими мы счастливыми бывали,
такой свободой бурною дышали,
что внуки позавидовали б нам.
Она пишет о каком-то особенном счастье, которое «достойно не воспетое пока». Это счастье связано с данной человеку неограниченной волей, свободой, которая может поднимать его на сверхчеловеческую высоту. Тогда императив как-то отодвигается, а появляется другой смысл — эсхатологический. Именно этот смысл способен разворачиваться в человеке как индивидуальности, предназначенной для возрастания, совершенствования. Об этом сообщает нам всё высокое искусство.
1 Виктор Франкл. Доктор и душа / пер. с англ. А.А. Бореев. Санкт-Петербург, 1997. С. 258.
Комментариев пока нет – Вы можете оставить первый
, чтобы комментировать